Сергей Анисимов 
Дойти и рассказать

Сергей Анисимов
Дойти и рассказать

Автор выражает глубокую благодарность бойцам специальной разведки «Лису» и «Сквознячку» и всем солдатам России, закрывающим нас собой.

За последнее десятилетие выросло целое поколение людей, понятия не имеющих, что такое «стройотряд». У большинства нынешних студентов это слово не вызовет ничего, кроме недоумения; некоторые, впрочем, переспросят. Ну, не повезло людям, что тут можно сказать. Они, следует признать, и не слишком виноваты. Громадная структура, охватывающая собой огромные территории от Камчатки до Софии, имеющая свою администрацию, свои финансы, переполненная пусть не очень квалифицированной, но здоровой и непритязательной рабочей силой, захлебнулась в сменяющих друг друга кризисах и неплатежах точно так же, как и более жестко организованные предприятия.
На случай, если кто забыл, этой структурой являлась система студенческих строительных отрядов, или «ССО». Потребовалось лишь несколько более или менее стабильных лет, страна начала понемногу отходить от финансового беспредела, и сразу же, как молодая трава на пепелище, сквозь коросту «кидалова» и бессовестного грабежа, на доски объявлений институтов и университетов вылезли первые объявления о наборе в исчезнувшие было стройотряды. Год – и из робких пригородных строек они выплеснули волну одетых в зелёное «бойцов» на радиусы железных дорог. Дай‑то бог…
Так думал молодой повеса, летя в пыли на почтовых. Ну, «повеса» – это слишком сильное слово. Просто пока пользующийся плюсами молодости, нестрахолюдной внешности и южного климата студент‑старшекурсник питерского Первого Меда.
– Колян, курить бу?…
– Нет, спасибо.
Вот и познакомились. Очень приятно.

Счёт раз

Грузовик подкатил прямо к столовке, украшенной классическим изречением – «Дом построить – не ишака купить». Домов «Спарта» строила немного, занимаясь в основном «доводкой» уже возведённых кирпичных коробов до пригодного для жизни состояния. Платили за такую работу очень неплохо, что и позволило оплатить «строяку» билеты из Питера аж до Горькой Балки – местного, в пространстве между Перекумском и Георгиевском, центра цивилизации и бизнеса, поднявшегося, как и вся область, на пшенице, винограде, помидорах, арбузах и абрикосах, производящего и продающего их многими сотнями и тысячами тонн. Десятки недостроенных коттеджей образовывали на окраинах Горькой Балки целые улицы, тормозя редкие для России темпы обогащения местного начальства честным трудом, то есть не перепродажей присвоенного или просто украденного, а реальным производством того, что можно было потрогать руками – или, в данном случае, укусить за пахнущий пылью и солнцем выпуклый бок. Рабочих рук в краю не хватало отчаянно.
– Банзай, салаги!
Колян первым выпрыгнул из кузова старого «зилка» и замахал рукой высунувшимся на шум мотора из распахнутого окна столовки поварихам – Любке и Ире. Ира в ответ сделала непристойный и пренебрежительный жест, показывая, что всё уже готово. Нося на плече вторую нашивку, салагой она уже официально не была.
– Мыться и жрать!
Бойцы бригады, отряхивая с комбезов и гимнастёрок рабочую и дорожную пыль, нестройно, но целеустремлённо двинулись в сторону умывальни – деревянной площадки за зданием столовки, уставленной жестяными чанами с рядами труб и кранов над ними. Содрав пропитанную потом и пылью одежду выше пояса, парни, шумно отфыркиваясь и отплёвываясь, обливались водой, приводя себя в пригодный для окончания рабочего дня вид. Через пять минут они уже закончили и поодиночке или попарно потянулись к жилым баракам – приюту усталого путника, отделяющему уходящие за горизонт ряды виноградников от относительной цивилизации центральной усадьбы совхоза, с ее магазинами, почтой, баней и прочими радостями.
Переодевшись и дойдя наконец до столовой, бригадир бетонщиков встретил на крыльце компанию уже докуривающих бойцов бригады штукатуров, с которыми обменялся дружескими хлопками ладоней по плечам.
– Ну, как там твои?
Среди штукатуров опытных бойцов было побольше, чем в его собственной бригаде «стяжателей и насильников», многих он знал ещё как минимум с прошлого выезда, когда «Спарта» нарабатывала опыт и авторитет на стройках Сестрорецка.
– Ничего, вполне. А как ваши молодые?
– Тоже порядок.
– Полопали уже?
– Ага, мы минут на пятнадцать раньше тебя приехали. Машину ждать не пришлось.
– Нам тоже. Директор молодец, у него всё чётко.
– Ну ладно, идите ешьте, потом побазарим.
К ним уже поднимались остальные бойцы, и ещё раз кивнув ребятам, он приоткрыл своим дверь в столовую.
– Да, Колян! – бригадир соседей приподнял ладонь, вспомнив что‑то. – Только что приезжал покупатель, с ним штабные базарили. По твою душу, похоже. Минут пять, как уехали.
Николай только пожал плечами. Когда они подъехали, он никого не видел. Ну это, в конце концов, неважно. Для «покупателей» действительно было самое время – отряд показал местным, что может работать, и слухи о нём успели распространиться среди здешних хозяйственников. Пора было зарабатывать деньги. Впрочем, если «покупатели» действительно являлись по душу его бригады, то странно, что они уехали сразу, так и не дождавшись ни его, ни самих бойцов. Хотя, с другой стороны, бывало и так.
Бойцы встретили поварих радостным посвистом и молодецким урчанием, символизирующим медвежий голод. Шустро расхватав вилки и хлеб из мисок, оголодавшие парни выдёргивали из окошечка подаваемые со стороны кухни тарелки с чем‑то, напоминающим гуляш – миска риса и кубики тушеной свинины, облитые сверху густой и пряной подливкой. Кормили в Ставрополье, по сравнению с Бурятией и Сестрорецком, очень даже неплохо.
– Можно?
Напротив Николая за стол плюхнулся Шалва, второкурсник – естественно, со «стомата». Пожав плечами – что, мол, за манерность – он сделал вращательное движение вилкой – «давай», – через минуту Шалва уже уплетал гуляш за обе щеки. Его отец держал пару ресторанчиков в Питере, но после десятичасового рабочего дня на свежем воздухе даже чуть недоваренный рис казался верхом кулинарного мастерства. Рассевшись вдоль пары длинных столов, бойцы негромко переговаривались, не переставая работать вилками и челюстями, заправляясь энергией на вечерние развлечения. Что там на сегодня запланировано? Футбол в основном.
– Колян! – сзади его тронули за плечо, и Николай, обернувшись, начал подниматься.
– Сиди‑сиди. Зайди ко мне после ужина, разговор есть. Олег, командир «Спарты», как и он сам, был из «старых», то есть ездивших в отряды ещё до всеобщего развала. Но, в отличие от самого Николая, уже выпустившимся врачом. Таким образом, соблюдения какой‑никакой субординации здесь требовала даже не дисциплина, а элементарная вежливость.
– Успеем до футбола?
– Да, конечно, там разговора минут на десять.
– Мне Артём сказал, покупатели были. Об этом?…
– Об этом. Что ты вообще на этот счет думаешь?
– Ну… Собственно, почему бы и нет? Большая вахта?
– Обычная. Пятнадцать дней.
– На всю бригаду?
– Да. Ещё повариха отдельно.
– Нам ещё здесь работы на три дня, потом можем сделать паузу.
– Я знаю. Мы так, собственно, и планировали.
– А где?
– Да ты давай, доедай! – командир посмотрел на часы и обвёл взглядом жующих. – Зайдёшь в штаб, там я тебе всё и покажу. Торопливо доев гуляш, Колян вышел на крыльцо, где его уже ждал командир. Вместе они дошли до штабного домика, где столкнулись с отрядным мастером. •
– Привет.
Мастер и Николай пожали друг другу руки.
– Слышал уже?
– Ты третий, кто меня спрашивает. Не слышал ничего пока конкретного. По порядку давайте: какая работа, какое место, какие деньги?
– Смотри, в общем, – командир отряда всё же решил рассказать сам. – Работа такая же, как сейчас, – керамзит да стяжка. Четыре коттеджа по два этажа, плюс подвалы, с выносом мусора. Бетономешалка их, инструменты и рейки – наши. Жить там же. Продукты дадут, но надо свою повариху. Просят твою бригаду. Что скажешь на такое?
– Сроки какие?
– Я говорил уже. Обычная вахта. Пятнадцать дней по двенадцать часов, без выходных. На четыре дома, в принципе, нормально. Мне директор показывал планировку.
– А что за контора?
– Ну, тоже какой‑то совхоз, но помельче. У меня записано где‑то. Они на коньяке разбогатели и вот строят своим новое жильё. Канистру оставили – да ты, я знаю, не любишь.
Колян поморщился: коньяк, а тем более коньячный спирт, он действительно не выносил. Теоретически было, конечно, понятно: аромат, букет… Но и запах, и вкус коньяка казались ему противными – ничего тут не поделаешь. – Деньги тоже ничего. Восемьдесят тысяч за работу, плюс пять тысяч аккорд. Продукты у них свои, отдельно.
– Нормально!
– Вот именно, даже по местным меркам нормально, а в Питере за такие условия удавились бы. Ну как, берёшься?
– Ну, подумать надо, конечно, но в принципе… Всё ничего выглядит, верно ведь?
Мастер и командир – оба кивнули. Вахта действительно выглядела многообещающе: бригада вполне способна была потянуть условленный фронт работ, а полученные «живые» деньги позволяли кормить отряд до самого отъезда, не отвлекаясь от основной работы. К тому же, они действительно сейчас заканчивали «стяжку» в паре домов и, чтобы не потерять темпа, должны были либо перейти на кладку, либо подыскать себе объект на стороне. Вахтовым методом Николай тоже уже работал – в Бодайбо, куда бригаду забросили из Нижнеангарска, где стояла ещё старая «Спарта», строить бетонную полосу для реактивных самолётов. До них в Бодайбо могли садиться только «Аннушки», одной из которых бригаду монтажников и перекинули через горы. Вид уходящих за горизонт рядов скалистых, поросших соснами вершин тогда привел Николая в ужас, навеки отбив спокойное отношение к полётам на самолётах. Здесь, слава богу, местность была ровная, как стол.
– Нормально. Еду! – долго рассуждать тут было глупо, деньги есть деньги, и одна такая вахта, пусть и с серьёзной работой, позволяла потом наслаждаться «мечтами и запахом тайги» всё оставшееся время.
Штабные заулыбались – собственно, отказа никто услышать и не ожидал.
– Ну, аптечку сформировать, договор подписать… Или подписали уже?
– Нет, послезавтра местный приедет ещё раз, уже с автобусом, сразу и подпишем.
– Не наколет?
– Да нет вроде. Нормальный мужик, работяга. Сейчас здесь обманывать не выгодно, это не то что раньше. Если
попробует прижать с деньгами, мы вокруг такой хай поднимем, что у него никто гнилого абрикоса не купит. Нет, народ здесь изменился сейчас, это здорово заметно.
– Тогда хорошо…
– Кого из поварих возьмёшь?
Вопрос был неожиданный, и Николай задумался, прикидывая возможности. Кулинарные способности девчонок его не волновали, они все готовили более или менее приемлемо для строяка, но вот кого именно…
– Иру, пожалуй.
Мастер, не стесняясь, заржал. Ира была девочкой, у которой, как говорится, «было за что подержаться», – но ржал он тем не менее напрасно. К Ире неровно дышал один из ребят Николая, Руслан. У них вроде бы только‑только стало что‑то налаживаться, и разводить молодых на две недели при таком уровне гормонов, что бушевал в молодых гонадах, значило грубо обломить многообещающий роман.
Посмеявшись вместе с мастером и командиром, Николай объяснил ситуацию – и вопрос был решён. Вечером, после футбола, они все вместе переговорили с бойцами и Ирочкой – и за исключением одного парня, на место которого тут же нашёлся доброволец, бригада в принципе была готова.
Оставшиеся дни до отъезда они доделывали свою долю основного сейчас объекта – трёхэтажного коттеджа улучшенной планировки, предназначавшегося для кого‑то, из совхозного начальства. Бетонщики на данной работе делились на полубригады «насильников», таскающих бетон от намертво уже впаявшегося в землю растворобетонного узла, и «стяжателей», формирующих ровные, по линеечке, бетонные полы поверх керамзитной подушки и щелястых строительных плит. И та, и другая работа не требовала какого‑то особого образования или опыта, а лишь мускулатуры, выносливости, твёрдой руки, глазомера, ну и определённого навыка. В самый раз для молодёжи. Собственно, сам коттедж был поставлен ещё в прошлом году группой армянских шабашников, но фруктохранилища и новый мехпарк оказались для совхоза важнее, и недостроенные корпуса домов так и зияли до их приезда провалами окон.
– Буго‑о‑р!
Аккурат из такого провала на третьем этаже высунулась всклокоченная голова того самого Руслана. Еще не выглянув, он уже приложил руки рупором ко рту. Николай, стоявший почти под самым окном, вопросительно поднял голову на орущего.
– Бу… – тот наконец‑то увидел его и словно поперхнулся уже набранным в лёгкие воздухом. – Тут это, в угловой комнате точно как везде пол идёт?
– Да, конечно. А что такое?
Голову приходилось задирать, и естественным жестом руки бригадир придержал сам себя за затылок, одновременно помассировав затёкшую шею.
– А в этой комнате порог в два раза выше, знаешь?
– Ладно, посмотрю сейчас.
Оглядевшись по сторонам в поисках наиболее доступного входа, он боком протиснулся между стоящими торчком носилками (на их ручки были надеты строительные рукавицы) и кучей слежавшихся с прошлого года битых силикатных кирпичей, заплюханных сверху цементными кляксами. Довольно крутой деревянный пандус с набитыми через каждые тридцать сантиметров поперечными рейками поднимался от этой кучи прямо на второй этаж, позволяя избежать разворота с носилками по крайней мере на одном лестничном пролёте. Шагнув в тёмный провал окна, Николай успел увидеть шарахнувшиеся в сторону фигуры – пара бойцов, пользуясь его отлучкой с объекта, втихую курила. Кто это был, он, разумеется, узнал, но ничего такого уж страшного в перекуре без повода не было, разве что они не пригласили остальных. Хрен с ними.
Поднявшись на третий этаж по лестнице, освещаемой через отверстия в стеклоблоковой стене, он столкнулся с уже поджидавшим его Русланом.
Да, не перевелись ещё на Руси люди. Николай знал, что сам достаточно пристойно выглядит, чтобы обращать на себя внимание противоположного пола – в конце концов, как сказала ему одна нескучная девочка, мужчина должен быть всего лишь чуть‑чуть красивее обезьяны. Но рядом с Русланом его губы сами собой складывались в суровое и чуть грустное выражение, присущее собакам породы бассет. Студент‑третьекурсник имел почти двухметровый рост, чуть вьющиеся светло‑русые волосы, мускулатуру пловца‑спринтера и лицо, украшенное наивными голубыми глазами. В общем, смерть бабам. От изображения молодого Александра Невского на мозаичной стене станции питерского метрополитена его отличали пока только чуть детское выражение лица и робость в общении с людьми старше его хотя бы на пару лет, то есть пяти‑шестикурсниками.
– Ну, где здесь?
Руслан показал. Порог в угловой, раскрывавшейся сразу на два окна комнате действительно был раза в полтора выше обычного. Расковыряв ладонью лунку в керамзитовых гранулах, Николай обнажил основание плиты. Похоже, в ходе возведения стен монтажники просто перепутали положение имеющего всё‑таки не совсем квадратное сечение короткого куска бетона и, положив его набок, спокойно заложили торцы кирпичом. Теперь дверь не станет в проём. Срубать зубилами пять сантиметров бетона? На фиг надо…
– Не наша проблема, – произнёс он вслух, приподнимаясь и отряхивая руки, одновременно заравнивая носком кирзача ямку под порогом. – Я скажу вечером мастеру, пусть он посмотрит. Переплёты, в конце концов, местные плотники делают. Не развалятся, если дверь на пять сантиметров короче выйдет. Делаем как обычно.
Руслан, кивнув, взял прислонённую к стене деревянную рейку, опиленную точно на высоту будущего пола, прижал к потолку и вопросительно поглядел на бригадира.
– Давай уж… – Николай перехватил рейку и сдвинул её чуть ближе к углу комнаты, внимательно глядя на положение висящей на метровой нити острой свинцовой капельки. Молодой шустро вбил в щель между кирпичами гвоздик, отметив нижний край рейки, они сдвинулись метра на полтора и повторили процедуру.
В дверь просунулись головы двух бойцов. Увидев в комнате бригадира, они с особенно деловым видом начали натягивать рукавицы. Накурились, видимо.
– Сортир закончили, орлы?
Бойцы закивали, усиленно демонстрируя рабочую озабоченность. Доделав с Русланом разметку, Николай сходил проверить. «Мы здесь возведём вам на долгую память уютный и тёплый клозет. Цивильный, подземный, конечно же, платный, с подшивкой центральных газет…» Будущий хозяин коттеджа был, видимо, патриотом, и вместо какой‑нибудь финской или итальянской сантехники приказал установить себе надёжный отечественный агрегат, который был теперь окружен ровной и чуть влажной поверхностью бетонного раствора, серо‑зеленоватого в свете переносной лампы. Отделочникам оставалось положить кафель, настелить линолеум и покрасить эмульсионкой потолок. Ну и вода ещё не была подключена, конечно.
– Молодцы. Ну что, часа полтора осталось. Успеем с Русланом угловую закончить?
– Сегодня?
– А когда? Завтра последний день.
– Тогда успеем…
– Тогда и пошли. Руслан, ты всё? Ау!?
Ответа он не дождался, и пришлось снова подниматься на третий этаж. Руслан, ползая по керамзиту на корточках, заканчивал натягивать от гвоздика к гвоздику нитки, разбивающие комнату на квадраты, по которым будет производиться стяжка. С двумя парами пришедших на крики носильщиков, одним из которых был Шалва, они хоть и не за полтора часа, но добили комнату и, утирая пот, сняли крайнюю к двери рейку, оставив в блестящем ровном полу зияющую щель. Её было положено зашивать и заравнивать уже на следующий день. Разогнулись.
Не нужен мне мужчина в постели мятой, 
Хочу всю жизнь на стройке махать лопатой!… 
– весело, чисто и с удовольствием пропели сзади на мотив «Сильвы». Все обернулись.
Ах мама, мама, мама, какая драма: 
Вчера была девица – сегодня тоже! 
Ирочка, закончив куплет, сложив руки под грудью, с улыбкой смотрела на истекающих потом, покрытых серыми цементными разводами ребят – в основном, конечно, на Руслана. Николай про себя вздохнул. Хорошая пара, что говорить. Когда со стороны на такое смотришь, всегда немного грустно и чувствуешь себя старше не на два года, а гораздо более. Пожалуй, что и не на три… Лишний, по сравнению с большинством однокурсников, год Николай провёл в медучилище. Собственно, оно и «сделало из него человека», и этот год Колян не променял бы ни на что, хотя в итоге действительно оказался чуть постарше остальных однокурсников. Выглядел он, впрочем, до сих пор лет на девятнадцать.
Доковыляв до беспрекословно ждущего грузовика, под бортами которого вяло разлеглась уже собравшаяся и даже чуть отмывшаяся бригада, Колян первым запрыгнул в кузов, подтянул вместе с Русланом Ирочку и сдвинулся вдоль скамейки до самой водительской кабины, пока запрыгивали остальные.
– Долго мы сегодня? – спросил он.
– Долго, – согласилась Ира. – Ужин стынет давно. Все уже вернулись, а вас нет и нет, вот я и прикатила. А тут Адольф штукатуров привёз, я и села к нему.
Сквозь овальное стекло позади кабины он как раз видел коротко стриженный затылок Адольфа – разъездного шофёра дирекции. Вот ведь назвали родители… Может, какие немецкие корни и есть, здесь это случается. И, главное, не стесняется мужик имени, спокойно представляется, кто спросит. Как родители назвали, так и ходит. Правильно, наверное. Это лучше, чем как у него получилось… Привычно поморщившись, Колян бросил нелюбимую мысль, отвернулся от кабины и поглядел на ребят. Вцепившись руками в скамейки, те весело распевали какую‑то дорожную оралку, стараясь при этом не заглотить слишком много пыли. Рюкзак надо сегодня собирать, постираться напоследок. Ну, это дело недолгое…
Так, собственно, и оказалось. Было бы, в общем, странно, если бы запихивание немудрёной одёжки в старый абалаковский кругляк заняло бы более пяти минут. Запасная рубашка‑хаки, тельник, полдюжины вытертых футболок и пара почти новых – на дорогу. Туда же, на дно – носки‑трусы. В боковой карман пошёл «НЗ» человека, знающего, как оно иногда бывает на новом месте: то есть банка сгущёнки, банка тушёнки, цибик чая и полпачки бульонных кубиков. Финка в ножнах. Стакан‑кипятильник… Если коробки уже возвели, то и электричество наверняка есть. Под конец пришёл доктор отряда, с которым они разобрали аптечку. Николай, как самый старший из бойцов по курсам института, уверенно прошуршал пакетиками с таблетками, перебрал индпакеты и утопленные в гнёзда бутылочки с антисептиками. Отдельно док выдал ему укладку со стеклом, всякие там анальгины и димедролы. «Разберёшься?» – «Аск!…»
Прощальный вечер с песнями. Пара стаканов вечером в штабе. Дослужился‑таки к шестому выезду, в штаб приглашать стали… Здоровый сон, подъём, утренняя пшёнка, работа. Работа была почти обычная, только чуть более расслабленная. Часа за полтора до официального финиша бригада полностью довела дом, собрала и помыла инструмент и уселась в тенёчек ждать грузовика. В принципе, можно было дотопать за часик и самим, но сегодня надо было забирать всякие носилки, ломы, шпатели, и переть потом всё это на себе по жаре было не слишком приятно. Шофёр пришедшего почти вовремя грузовика, тот же Адольф, передал им, что спешить пока некуда – автобус ещё не подошёл. Не оказалось его к тому моменту, когда они доехали до лагеря, переоделись и даже пообедали.
– Может, и не приедут? – предположил Николай, когда на крылечко барака рядом с ним присел мастер.
– Да с чего бы это? – не согласился тот. – Сказали, так приедут… Подождём вот ещё…
Собственно, ничего другого и не оставалось. Пришлось ждать. В конце концов, время было казённое, отсчёт вахты в любом случае начинался с завтрашнего дня.
Только к шести вечера, когда девочки‑поварихи уже начали шевелиться в кухне, почти серый от пыли автобус подкатил прямо к крыльцу.
– Ба, командир, прости! Задержались! Такая дорога плохая, ужас!
Выскочивший из автобуса мужик был богат усами – это первое в его внешности, что бросалось в глаза. Усат, черноглаз, весел и здоров телом. Южанин.
– На пару часов всего опоздали, да? Теперь в темноте придётся ехать, а всё он виноват!
Он весело и легко, без соответствующего сказанным словам раздражения ткнул рукой в тяжело спускающегося по лесенке шофёра автобуса, замызганного и худого мужичонку лет тридцати пяти.
Олег с мастером спустились со штабного крыльца, и приехавший тепло и даже радостно обнял их одного за другим за плечи.
– Ничего страшного.
– Да, конечно, ничего, но нехорошо, да? Приехавший обернулся к Николаю, скользнул взглядом по нашивкам строевки.
– А! Бригадир!
Он быстро сделал несколько шагов и оказался прямо перед Николаем, заглядывая ему в лицо и одновременно радостно тряся ладонь сразу двумя руками.
– Будем работать вместе. Вот завтра начнём! Работы много, очень много – всё строить надо. Мы хорошо живём, только работай!
Такое положение Николая вполне устраивало, равно как и никуда не едущих штабистов – командира, мастера, врача, комиссара и коменданта. К этому моменту вокруг собрались почти все, дружно кивая головами и улыбаясь энтузиазму южанина, оборачивавшегося то к одному, то к другому.
– Меня Усам зовут! – тем же радостным тоном сказал он Николаю, ещё раз обернувшись прямо к нему. – А тебя…
– Николай.
– Можно, значит, Коля?
– Можно и Коля…
Из штабистов, слава богу, никто ничего не хмыкнул. Да скорее всего, им до лампочки были все его детские комплексы с именами. Коля – значит Коля.
– Ну, а с остальными, я вижу, мы ещё познакомимся. Семён! – прибывший развернулся, коротко и высоко свистнул шофёру. – Тащи там это ребятам!
Шофёр, даже не кивнув, бросил себе под ноги окурок, сплюнул на него, вжал в землю и шустро заскочил в глубь автобуса. Автобус был старый, сильно побитый жизнью. Такие машины раньше назывались почему‑то «Львовскими» и давно уже исчезли из больших городов и даже с пригородных маршрутов. Совхоз, пожалуй, был не такой богатый, как расписывал Усам командиру. А может, просто не стали выпендриваться ради бригады вахтовиков.
Семён, пошатываясь, вынес из автобусной двери высокую картонную коробку, покрытую по низу тёмными фруктовыми потёками. Сразу двое ребят подскочили к нему и, осторожно приняв её, согнувшись, дотащили до крыльца. Коробка была доверху наполнена абрикосами. – Э, там помогите тоже!
Усам, улыбаясь, показал на автобус, и несколько ребят, запрыгнули вглубь, и через секунду спустились, таща ещё пару ящиков – с помидорами. Ну, это уже было зря, помидоров вокруг было, как грязи. Зато Семён вышел, держа в каждой руке по белой пластиковой канистре умеренного размера – литров, наверное, по пять. Вокруг начали значительно подвывать, официально в отряде был установлен сухой закон, но штаба он обычно не касался.
– Так, ребята, всё, кроме вот этого, – в кухню. Кушать будете?
Командир, проявляя вежливость, повернулся к приехавшим нанимателям, делая рукой располагающий к движению в сторону столовой жест.
– Нет, я думаю, мы сначала о деле поговорим, а потом и кушать будем. Семён, ты колёса посмотри пока! А то проездим опять, да?
Вместе со штабными Усам начал подниматься в домик. Николай несколько секунд раздумывал, двигаться ли ему следом, но никто его не пригласил – и, пожав плечами, он так и остался внизу, с переговаривающимися бойцами.
– Все собрались уже?
– Все… – недружно ответили ему.
Ребята были уже в строевках, сиявших поверх защитной зелени материала яркими пятнами шелкографии – эмблема отряда, эмблема института, полоска «Зоны ССО», российский триколор на плече. Молодые в основном были со второго и третьего курса, половина уже ездила в Сестрорецк и теперь щеголяла значками на отвороте. У самого Коляна к этому выезду их набрался уже целый иконостас, гордо звякающий при каждом шаге. Самой же экзотической нашивкой он считал располагающийся под флагом герб Советского Союза – якобы символизирующий, что ездить в отряды он начал в те далёкие годы, когда Союз (хлюп‑хлюп) ещё по крайней мере официально существовал. На самом деле лет ему было самую чуточку поменьше, а нашивка была присвоена с попущения старшей сестры, вполне заставшей те самые годы.
– Давайте подтягивайте рюкзаки потихоньку. Кто знает, как долго они там… Да и инструменты тоже. Алекс, Сер… и ты! Носилки можете уже затаскивать, наверное. Семён!
–А?
Шофёр, чего‑то шаривший рукой под брызговиком, обернулся.
– Можно инструменты грузить уже?
– Можно, почему нет?
– Тогда давайте. Все вместе.
В корму автобуса через заднюю дверь начали затаскивать носилки, жестяные короба для керамзита и остальную мелочь типа шпателей и деревянных затирок. Последней вглубь полетела плотная пачка новеньких строительных рукавиц – мастер расщедрился напоследок. Плюс каждый вместе с комбезом тащил в рюкзаке ещё и свои бэ‑у, лишними они никогда не бывают.
– Колян!
Обернувшись, Николай увидел, что ему машут из окна штабного домика.
– Чего ты стоишь? Мы тебя ждём!
Закинув в автобус свой собственный рюкзак, отличающийся от остальных пришитой на верхний клапан красно‑жёлтой эмблемой ЛСО, он направился к штабу, размышляя над тем, что хорошего ему могут там сказать. Ждут они, видите ли. Если бы нужен был, так десять минут назад позвали бы.
Зайдя и прикрыв за собой дверь, он обнаружил, что штабисты с Усой уже употребляют аперитив – по четверти пластикового стаканчика. Натощак, да ещё при такой жаре, больше не влезало бы, наверное, даже в самые тренированные организмы.
– Наливаем бригадиру, наливаем!
Усам всё так же балагурил, видать характер такой.
– Да он не пьёт.
– Как не пьёт? Пьёт! Нехорошо!
– Не пью, – угрюмо сказал Николай, стараясь не морщиться совсем уж открыто. Пить такую дрянь на такой жаре не хотелось даже из вежливости. – Невкусно.
– Невкусно! – Захохотал Усам. – Во даёт! Штабисты заулыбались, но смеяться всё же никто не стал. Верность принципам: быть некурящим в отряде или, скажем, не пить, когда есть что, они уважали. Да и самим больше достанется.
– Ну ладно, мы ему в дороге нальём, чтобы ехать веселее было. Так мы обо всём договорились?
– Обо всём. Сейчас вот только…
Олег достал из стоящего под столом сейфа печать, открыл подушечку, прижал к лежащей на столе официального вида бумаге, перелистнул, прижал ещё раз, потом проштемпелевал ещё какой‑то документ и протянул, наконец, Усаму.
– Ну вот, – он с щелчком закрыл печать, вкинул её в сейф и разогнулся, удовлетворённый. – Теперь всё. Пятнадцать дней, бригада из двенадцати человек, плюс повариха. Сейчас аванс, когда привозите ребят – остальное. КТУ (коэффициент трудового участия) они сами потом распределят. Всё?
– Всё, дарагой!
Акцент Усама стал совсем уж ярким, как в грузинских комедиях.
– Колян, вот тебе отдельно телефон правления, мне там всегда передадут, если что. Ну… Звони, если какие вопросы. Ребята там нормально?
Николай пожал плечами. Как ещё они могли быть. Конечно, нормально.
Поварихи, с час назад осознав, что уезжающая бригада останется и на ужин, расстарались, и ещё в столовой Николаю пришлось украдкой расстегнуть пуговицу на джинсах, прикрытую строевкой. Давно он так хорошо не наедался. После ужина все вместе курили на крыльце, ребята подкалывали остающихся, комиссар отряда, ездивший в БАМовские выезды девяностых, принёс гитару и исполнил нечасто вспоминаемую песню отъезжающей вахты «Я хочу в Бодайбо! Я так хочу в Бодайбо!…» Стало почему‑то грустно.
– Ну что, Колян, давай прощаться…
Олег подошёл к нему и обнял за плечи, потом начал жать руки остальным отъезжающим.
– Ну, давайте тут тоже… Берегите почки.
– И простату.
– Свою береги. Не перенапрягай Ирочку. – Последняя фраза всё же была сказана вполголоса.
Вспышка жизнерадостного ржания заставила прощающегося с одногруппниками Руслана обернуться, но начала он не услышал, поэтому снова обернулся к своим.
– В автобус!!!
Командир изобразил регулирующего движение гаишника и, крутанув кистью руки, с коротким свистом указал на открытую переднюю дверь прибывшего за ними драндулета. Задняя была уже закрыто намертво, чтобы не вываливались напиханные вповалку в проходе рюкзаки.
– Пока, ребята!
– Бувайте.
– Доодза одаджи ни.
– Чего?
– В смысле, будьте здоровы.
Они расселись в автобусе, в котором полсалона ещё оставалось пустым, и сразу же начали открывать форточки и продухи на крыше, – в простоявшем три часа на солнцепёке жестяном гробу было непереносимо душно.
Последним в салон вошёл Усам, тоже прощавшийся позади со штабистами.
Семён уже щёлкал на приборной доске какими‑то переключателями, покрутил рукой чуть ли не на метр торчащую из пола рукоятку переключения скоростей и вопросительно посмотрел на своё начальство.
– Поехали!
Усам легко хлопнул шофёра по плечу и, развернувшись, уселся на оставленное свободным переднее сиденье. Семён повернул ключ в замке, мотор старого автобуса взревел, пронзив всех дрожью сверху донизу. Дёрнувшись, они тронулись с места и, набирая ход, покатились вокруг лагеря, в сторону ведущей из села асфальтированной дороги. Сбоку мелькали машущие руками ребята и девочки, наискосок пересёк окно и исчез флагшток с российским флагом, ряд спальных бараков – и всё, автобус выскочил на асфальт. Поехали.

Счёт два

Пить в автобусе начали почти сразу, как только выехали из Горькой Балки, и ворвавшийся в окна ветер вытолкнул из автобуса застоявшуюся жару. Усам достал из щели между сиденьями ещё пару пластиковых канистр и пакет с одноразовыми стаканчиками, и вскоре их, наполненных до половины дешёвым местным коньяком, начали передавать по цепочке в конец автобуса. Одновременно он с энтузиазмом рассказывал о Кабардино‑Балкарии, о том, какой там живёт замечательный народ и как ему там здорово жить. В качестве закуски имелся оставшийся невыгруженным ящик помидоров и полпакета крупной соли.
Нить Николаю не хотелось, но дорога предстояла тяжкая, часов пять тряски, поэтому он все же выпил, закусив половинкой помидора. Гадость. Коньяк, подпрыгивающий вместе с автобусом, сразу запросился из желудка наружу, но усилия воли в сочетании с глубоким дыханием открытым ртом хватило, чтобы удержать его на рабочем месте.
– Как? – с любопытством поинтересовался Усам, улыбающийся со стаканом в руке, как будто увидел что‑то по‑настоящему радостное.
Николай мог только молча помотать головой, потому что боялся, что вместе со словом из него выскочит и что‑то лишнее.
– Хороший коньяк! Я же говорил! Бренди!
Он отвернулся, и продолжил рассказывать заинтересованным о том, как делают коньяк, какие для этого нужны особенные бочки и, главное, такой виноград, который больше нигде не растёт. Через полчаса автобус свернул с неплохой двухрядной дороги пятигорского направления на однорядную, с синим указателем «Прохладный».
– Вот сейчас Новопавловская тут же будет, – рассказывал Усам тем, кто его слушал, – потом Солдатская, потом Прохладный, потом такой изгиб – и Доксукино.
– Как‑как? – засмеялся один из бойцов, молодой стоматолог, вообще‑то смеющийся по любому поводу.
– Доксукино!
На этот раз засмеялись почти все.
– А что такое? – Усам даже не обиделся. – Хороший посёлок, я там сахар покупал. Большой, домов много, даже поезд ходит из Нальчика. Но нам туда далеко, мы люди деревенские. У нас очень просто всё, а вот Нальчик или Орджоникидзе, скажем, это го‑о‑род…
Слово послужило сигналом, и в середине автобуса начали с увлечением исполнять песню об одном мальчике, «который ездил побираться в город Нальчик». После неё плавно перешли вообще к географическим песням, включая песни «про город Светогорск» и село Глинки, куда «Первый Мед» исторически ездил в колхоз, «на морковку». Впрочем, для всех, кроме самого Николая, это уже было просто абстрактной легендой.
Петь в отрядах любили и умели. Не петь было чем‑то странным, как в своё время было странным, например, не уметь кататься на коньках. Многие сочиняли песни, обычно «на злобу дня» – про злого прораба, про ленивого коменданта и тому подобное. Такие песни жили недели три от силы. Изредка же в среде дилетантов рождались бессмертные шедевры, выплёскивающиеся иногда на страну с телеэкранов КВНовских состязаний или со сцен Грушинских фестивалей. Дорога тянулась и тянулась, и ребята пели всё подряд, заставляя Усама всхлипывать в восторге от особенно залихватских припевок. Постепенно все утомились, и песни стали потише и попротяжнее. Когда ребята дошли до киплинговского цикла, Николай уже уснул.
Проснулся он от того, что ужасно затекли плечи, изогнутые так, чтобы из пары ладоней создать под щекой какое‑то подобие подушки. Спина ныла, ныли и согнутые в течение последних часов в коленях ноги. Автобус мерно подвывал мотором, чуть рыская при каждом нарастании звука. За окном было уже темно, и в полумраке было чуть заметно, как ветер колыхал занавески из прикрытых форточек. Вот мотор взвыл особенно густо, с позвякиванием, и шофёр, вполголоса выругавшись, переключил передачу. Автобус, перейдя на басовые ноты, с урчанием тащил себя куда‑то в гору, раскачиваясь и фыркая каждые несколько секунд.
Стараясь проснуться, Николай, растирая щёки, разглядывал окружающее. Судя по всему спали все, кроме всё так же чертыхающегося себе под нос водителя. Сзади на спинку сиденья навалились, почти соприкасаясь головами, Шалва с приятелем‑стоматологом, через пару сидений через проход спали в обнимку Руслан со своей подругой. Усам что‑то пробормотал во сне на непонятном языке и, всхлипнув из‑под усов, начал похрапывать. Пустая канистра бессильно ползала по проходу взад и вперёд, крышки на ней не было. И похоже, это была уже вторая…
Поудобнее устроившись вплотную к окну, Николай попытался задремать снова, но сон, видимо, уже пропал. Осталось только спокойное и тихое настроение, которое часто приходит в дороге. Под такое хорошо сидится или лежится без мыслей о чём‑либо, под шуршание камушков под колёсами или перестук рельсов. Закрыв глаза, он улыбнулся и начал думать о доме, о том, как беззвучно вспыхивают в темноте искры, срывающиеся с дуг трамваев, со скрежетом заворачивающих в депо июньской ночью, когда окна открыты настежь. На столе башня учебников и методичек, и остаётся один, самый последний экзамен в страшной, длящейся целый месяц сессии. А потом – новая нашивка на плече, и дорога, и песни, и дорога…
Проснувшись, Николай удивлённо приподнялся. Задремал всё‑таки, надо же! «Больной, проснитесь! Примите снотворное!»
– Э, Шалва, сколько времени?
Он обернулся назад, в автобусе уже всё равно почти никто не спал, позади бубнили тихие голоса.
– Полодиннадцатого… Даже больше уже.
– Чёрт… – Николай помял ладонями щёки. – Надо же, как я заплющил… А выехали мы во сколько?
– Часов в шесть с копейками.
– В шесть… Скоро приехать должны уже. Усам, эй, Усам! Усам обернулся спереди, почему‑то раздражённый.
– Чего?
– Долго ещё ехать?

Вопрос был, конечно, детский, но для него имелись определённые физиологические причины. Конкретно – требовалось сходить до ближайшего места, где без помех можно было отлить.
– Долго, не долго! Долго!
– Так до ветру сходить надо бы. Сидим уже порядочно, организм требует!
– Потерпишь!
Николай, несколько обалдев от такого тона, фыркнул.
– Эй, серьёзно ведь говорю. Отлить надо! Девочки налево, мальчики направо, устроит такое?
– А, чёрт…
Усам, злобно мотнув головой, просунулся к водительскому закутку и хлопнул Семёна по плечу.
– Стой давай! Ищи место, им отлить не терпится, блин…
– Усам, ты чего такой злой? – Николай спросил это уже другим, серьёзным голосом. – Случилось что?
Тот обернулся и кивнул, вроде бы успокаиваясь.
– Заблудились, бы‑лин. Семён, дурр‑ак какой, а? Третий год здесь ездит, никак дорогу не запомнит! Если бы к вам не опоздали, то глядишь, ещё до темноты успели бы, а так… Полчаса уже крутимся, не понимаем, куда едем. Вроде бы и места знакомые, а в темноте не видно, ничего не разберёшь…
Семён наконец нашёл какой‑то съезд, автобус со скрипом сбавил ход, зашуршал гравием и, качнувшись вперёд, остановился. Зашипела открываемая дверь. Усам выскочил первым, затем за ним один за другим попрыгали вахтовики, потягиваясь и приседая. Вокруг была темнота, чуть разгоняемая лишь пригашенными фарами автобуса. Николай отошёл метров на пять, за границу освещаемого круга, пытаясь найти хоть какой‑то отблеск в поднимающихся вокруг тенях. Судя по всему, это и были предгорья Кабардино‑Балкарии – место, как теперь стало ясно, не особо плотно заселённое. Метрах в пятнадцати он углядел на обочине что‑то непонятное и в надежде, что это дорожный указатель, пошёл к нему.
– Эй! Куда? – крикнул сзади южанин, но Николай, обернувшись, только махнул ему рукой, недалеко, мол. Усам, видимо, решил, что он идёт за тем самым, за чем вышел из автобуса, и замолчал.
Это, впрочем, оказался не указатель. Да и откуда ему было здесь взяться? Просто четырёхгранная пирамидка из жести, увенчанная заострённым штырём; на обращённых к дороге боках нанесены белой краской какие‑то обозначения.
– Усам! – теперь пришлось орать самому. – Усам, позови Семёна! Здесь знак какой‑то!
Усам подошёл быстрым шагом, нахмуренный.
–Вот.
Николай показал. Буквы «БВ» на одной грани и дробный номер на другой, видимо, ничего не сказали и Усаму, тот отрицательно покачал головой.
– Ничего не значит. Геологи, может быть. Или землемеры…
Николаю ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Бегая по лесам и перелескам Карелии с картой и компасом, он тоже встречал самые разные метки и знаки, про которые часто нельзя было сказать даже, к какому ведомству они относятся. В их положении, во всяком случае, никакой пользы от найденного репера получить было нельзя.
Сделав свои дела, они снова расселись по местам, и автобус, включив фары, полез дальше по подъёмам и спускам. Где‑то через полчаса Усам, стоявший рядом с шофёром и напряжённо всматривающийся в дорогу, вдруг радостно вскрикнул и указал вперёд рукой. Бетонка, по которой они ехали, пересекала железнодорожную колею. Никаких указателей, тем не менее, рядом не обнаружилось, и переезд никем не охранялся – не было даже шлагбаума. Однако оба местных жителя заметно повеселели, начиная, видимо, понимать, где находятся. В течение следующих десяти минут Николай несколько раз видел открывающиеся в просветах между холмами некрупные гроздья электрических огоньков. Люди были уже где‑то рядом.
– Вон он, справа! – вдруг сказал Семён, от которого они до сих пор не слышали почти ни одного слова. Автобус затормозил и, несколько раз чиркнув крупными камушками по днищу, остановился, не выключая мотора. Вытянув голову, Николай разглядел в свете фар автомобиль, неподвижно стоящий далеко впереди, почти на границе света. Что‑то квадратное – то ли «Нива», то ли «газик». Семён, щёлкнув тумблером, открыл переднюю дверь, и Усам, сказав: «Сейчас узнаю там…», спрыгнул вниз. Николай сунулся было в проход за ним, но шофёр закрыл дверь почти перед самым его носом. Развернувшись к водительскому месту, он увидел, что Семён отрицательно качает головой.
– Не надо… Мало ли что. Усам сам всё выяснит.
– Так вот именно – мало ли что… Семён опять покачал головой.
– Он не сказал – значит, сидите здесь.
– А ты что, делаешь только то, что он говорит? – поинтересовался Шалва, тоже уже подошедший к водителю и ухватившийся за вертикальную штангу, отделявшую переднюю площадку от салона автобуса. Семён смолчал и показал рукой вперёд, через стекло. Поглядев туда, Николай ничего не увидел кроме стоящей около машины фигуры Усама, но Семён показал ещё раз, и через полминуты стало видно, как они с каким‑то человеком идут к автобусу.
Николай невольно улыбнулся, стараясь отвернуться так, чтобы его не увидели молодой стоматолог и все остальные. Ему показалось, что он сразу всё понял – целиком, за секунду, всю задумку с самого начала. В девяносто‑каком‑то раннем году, когда Армения ещё официально считалась частью Союза Советских Социалистических Республик, интеротряд Первого Меда «Россия» что‑то им такое возводил в сельских районах. Время было уже достаточно напряжённое, Карабах и Тбилиси уже случились, поэтому когда штабисты посреди ночи с перекошенными лицами ворвались в спальные бараки и подняли людей, много лишних вопросов никто не задавал. В ужасе озираясь, командир и остальные старые бойцы поведали молодёжи душераздирающую историю о том, что местные предупредили их о готовящемся каким‑то народно‑освободительным движением захвате заложников, в которые их и прочат. Таким образом, следует срочно эвакуировать людей, бросив лагерь и вещи, которые некогда собирать. Машины уже ждут. Похватав какую попало одёжку, отряд погрузился в подошедшие грузовики и, трясясь от холода и страха, двинулся куда‑то по ночной горной дороге. Сидящие с бойцами штабисты мужественно пытались скрыть панику и рассказывали чудовищные подробности готовящегося злодеяния. В общем, когда через сорок минут грузовики были остановлены группой одетых в чёрное вооруженных людей, разговаривавших по‑русски, но с жутким кавказским акцентом, большинство молодых уже были готовы почти к чему угодно и без сопротивления дали себя связать. К чему они всё же не были готовы, так это к тому, что все действо оказалось «крещением» – тщательно спланированной и виртуозно осуществлённой операцией по посвящению салаг в настоящие бойцы ССО. В каждом новом выезде любого отряда молодых бойцов всегда было раза в три больше, чем старых, уже «крещёных», и попытки решить дело грубой физической силой были обречены на провал. Из‑за этого и приходилось каждый раз придумывать что‑то новое. В этот раз штаб, видимо, не стал выпендриваться и решил повторить успех «России», пользуясь сходством антуража. Другое дело, почему не предупредили его…
Посторонившись, Николай и Шалва сели вдвоём на второе сиденье, давая возможность войти в автобус Усаму и русскому мужику в военной форме и кепи. Форма у мужика была полевая, две защитного цвета звёздочки на погончиках обозначали его как подполковника.
– Ребята, нас подполковник проводит, мы здорово заблудились, оказывается!
Усам снова улыбался, разрешив ситуацию. Вахтовики радостно загомонили, езда в раздолбанном автобусе по раздолбанным дорогам здорово всех утомила, не говоря о том, что наконец‑то рассосалось висевшее в воздухе напряжение.
Они тронулись, и даже ещё не севший подполковник, согнувшись, помахал рукой паре человек в форме, стоящих у приткнувшегося к обочине военного «газика», мимо которого они проезжали. Потом они с Усамом тоже сели и о чём‑то тихо начали говорить между собой. Николай, расслабившись и закрыв глаза, чтобы стоматологу не пришло в голову начинать трепаться, попытался додумать показавшуюся сначала такой чёткой мысль. Почему не предупредили его – не только бригадира, но и старого, дважды крещённого бойца? Может быть, в этом что‑то и есть… Даже первое крещение не считалось, если оно проводилось в «ближнем выезде», в том же Сестрорецке – как у нескольких ребят из бригады, или ещё в Глинках, как у него. Тогда помнится его, как и многих других, сделали просто как котят. Ранним утром, часов в пять, в койку к «Колюньке», как его там называли, залезла горячая женщина, лет на шесть старше его. Понятно, что студент второго курса медучилища, уже знающий, что попал в коллектив, превосходящий раскованностью всё, что он видел до того, был скоро услаждён, расслаблен, и на последовавшее предложение сходить в баню ответил утвердительным мяуканьем. В бане его ждал яркий свет, полукруг ржущих «стариков» и занесённая наволочка, которая была последним, что Николай увидел на ближайшие полтора часа.
Тем не менее, когда он поехал в «строяк» уже четвёртый раз, на Байкале его покрестили снова. Возникает вопрос: если считается, что в дальних выездах пригородные крещения «не считаются», то есть ли разделение на «дальние восточные» и, скажем, «южные» выезды? Если да, то надо быть готовым к тому, что сейчас ему снова наденут на голову наволочку, водрузят поверх неё каску, засунут голову в бетономешалку и будут бить по её стенке лопатой. Нет, это хамство. И потом, этот подполковник…
Прислонившись плечом к Шалве, Николай взглянул на подполковника. Тот молча сидел, спокойно глядя перед собой и покачивая головой в такт движению автобуса. Почувствовав взгляд, подполковник повернулся к нему, скользнул глазами по его лицу, ряду значков на обшлаге и равнодушно отвернулся, даже не кивнув. Николай только плечами пожал. Подполковник мог быть и случайным лицом во всей этой комедии. Скорее всего, они просто ездили вокруг Горькой Балки – или, поскольку рядом горы, то, скажем, до того же Доксукино и обратно, и могли действительно заблудиться. Тогда логичным становилось и нежелание Семёна дать им с Шалвой услышать разговор Усама и военных. Я, мол, подвожу вас от сломавшейся машины, а вы показываете дорогу и не портите людям развлечение.
Успокоившись, они ехали ещё почти час. Несколько человек снова уснули, к Николаю же сон не шёл, и он от нечего делать смотрел в тёмные окна. Постепенно происходящее стало казаться ему странным. Они не только не возвращались обратно, но, казалось, всё глубже забирались в горы. Луны не было, и сказать точно, в какую сторону они едут, было невозможно, но почти всё время автобус шёл вверх, и это было, как говорила Алиса, всё страньше и страньше. Ненормально вёл себя и подполковник. Хотя Усам сказал, что он их «проводит», подпол так и сидел молча и с совершенным равнодушием смотрел в пространство перед собой. Если бы дорога была одна, то в этом не было бы ничего необычного, но один раз в боковое окно он увидел отходящую вбок асфальтовую полосу, пересечение с которой автобус проскочил, даже не притормозив. На развилке подполковник точно так же не произнёс ни слова.
– Шалва, сколько времени? – тихонько спросил Николай соседа. Его собственные часы были обычной механической «Ракетой», и в темноте узнать по ним время было проблематично. Его нехорошо кольнуло, что этот вопрос он задаёт Шалве уже второй раз за поездку, причём прошлый раз был уже довольно давно.
– Без… без пятнадцати час.
Что‑то тут было ненормально. Даже если они заблудились так здорово и сейчас возвращаются… И на это не похоже… Или петлю делают – если, скажем, легче объехать этот район, чем возвращаться той же дорогой…
Николай был ориентатором, то есть выбрал на первом курсе института секцию спортивного ориентирования, которой и посвящал с тех пор большую часть выходных. Но ориентироваться в темноте, без карты, в масштабах дорожной сети автономного края… На это разве что альбатрос способен. Или баклан. Который прилетает поздно. Сколько же они уже едут?
Автобус выскочил из узкого прохода между скалами прямо на мост, и Семён сразу же дал по тормозам. Мост был освещён, причём в обе стороны освещена была и ведущая к нему дорога. Приподнявшись на сиденье и закрываясь ладонью от бьющего в лицо света, Николай увидел, что затормозить пришлось из‑за перегородивших дорогу бетонных блоков, лежащих в шахматном порядке. Семён, однако, даже не пытался их объехать, а стоял смирно.
Подполковник что‑то негромко произнес, и они вместе с Усамом стали вылезать со своих мест. В ярком свете было видно, как к автобусу медленно приблизились три человека с оружием, и только тогда, повинуясь жесту подполковника, водитель открыл дверь. Двое военных в тёмном пятнистом камуфляже подошли с правой стороны автобуса, один остановился перед дверью, а второй встал метрах в пяти, опёршись на бетонную плиту. Ещё один, расставив ноги, встал со стороны окна водителя и наставил на Семёна автоматный ствол. На «крещение» это не походило совсем.
Подполковник вышел из автобуса первым, держа руки на поясе. За ним вышел Усам, на ходу доставая торчащие из кармана куртки бумаги. Николай ожидал, что стоящий перед дверью военный отдаст честь подполковнику, но тот не только не убрал руки с автомата, но даже не поставил ноги вместе. Подпол что‑то негромко сказал – внутри автобуса не было слышно, что именно, – и протянул на вытянутой руке открытое удостоверение. Проверяющий сделал полшага в сторону, и подполковнику пришлось повернуться за ним, подставляя книжечку под луч света. Автоматчик кивнул и снова что‑то сказал, после чего подстраховывающий его боец вроде бы слегка расслабился и чуть опустил ствол своего оружия. Николай заметил, что по крайней мере те двое, которые стояли с его стороны, вооружены АКСУ, приклады которых были откинуты. Подпол протянул ещё какую‑то бумагу, после чего Усам по одной подал свои.
– Сколько человек?…
На этот раз вопрос автоматчика Николай услышал и понял, что бумаги того вроде бы устроили. Они все втроём забрались в автобус – военный первым – и на передней площадке стало чуточку тесно. Вошедший был высокого роста лейтенант, он переводил взгляд с одного пассажира на другого, и вслед за взглядом каждый раз чуть‑чуть двигался кончик ствола зажатого у него под мышкой автомата. С полминуты офицер молча разглядывал вахтовиков, потом на секунду задержался на лице Шалвы, сидевшего прямо рядом с ним.
– Свет! – негромко приказал он. Семён, державший до этого обе ладони на баранке руля, одним движением перекинул пару тумблеров, чуть лучше осветив салон автобуса.
Лейтенант слегка согнулся, и Николай понял, что он читает мелкий шрифт на нагрудной нашивке строевки Шалвы: «СПбГМУ им. акад. И. П. Павлова».
– Путёвку…
Он снова обернулся к шофёру – и тот, быстро достав из дверного пенала желтоватую бумажку, протянул её лейтенанту.
– Совхоз «Чернореченский»? – переспросил тот, проглядев бумагу с двух сторон.
– Да…
– Давно там работаете?
– Да всю жизнь почти.
Лейтенант кивнул – видимо, всё был в порядке. Отдав бумагу Семёну, он неторопливо двинулся в глубь салона, по дороге толкнув носком сапога валявшуюся в проходе пластиковую канистру. Бойцы бригады один за другим поворачивали за ним головы. Перед самым последним занятым сиденьем он остановился. Руслан с Ирочкой, вцепившись друг другу в руки, молча смотрели на него.
– Платок снимите, пожалуйста, – вежливо сказал лейтенант.
–Что?
Ира не поняла, и Руслан показал ей пальцем на закрывающий волосы платок.

– Да, конечно…
Ирочка быстро развязала узел, выпустив на волю копну густых тёмных волос, спускающихся чуть ниже плеч. Лейтенант снова кивнул и повернулся к сваленным в задней части автобуса рюкзакам и инструментам. Вяло ковырнув ногой лямку ближайшего рюкзака, он перехватил автомат поудобнее и вскинул другой рюкзак на свободное сиденье. Затем передвинул еще один. Из‑под груды вещей показались громыхнувшие носилки, забитые мелким строительным барахлом. Лейтенант приподнял их за ручку, отпустил. Вытащив из кучи первый попавшийся рюкзак, он с размаху выпустил его на пол – то ли проверял, послышится ли звяканье, то ли просто прикидывал на вес.
– Чей это рюкзак?
– Мой!
Один из бойцов, наблюдавших за его действиями, поднял руку – но лейтенант лишь мельком взглянул на него и, так и не спросив разрешения, отстегнул клапан и запустил руку вовнутрь. Некоторое время он шарил в рюкзаке, отвернув лицо к окну, потом достал круглую и толстую металлическую банку, посмотрел на неё – тушенка – и засунул обратно.
– Здесь всё! – коротко сказал он и прошёл к выходу. Перед ним из автобуса снова вышли подполковник и Усам.
– Да я говорил же вам, лейтенант… – конца фразы снова не было слышно, но лейтенант что‑то ответил со спокойной интонацией.
Они разговаривали минуты две, за время которых подпол пару раз пожал плечами, а Усам, в чём‑то убеждая проверяющего, всё время показывал руками в сторону автобуса.
– Колян, что здесь вообще происходит? – спросили сзади. Обернувшись, Николай понял, что вопрос прозвучал
актуально практически для всех.
– Ч‑чёрт его знает… Здесь края такие. Но вроде пока всё нормально…
Его сейчас больше интересовал БТР, стоящий в тени нависающей скалы у самого въездом на мост – сначала Николай его не заметил. В следующий момент он увидел ещё один такой же – на противоположной стороне моста.
– …А строить тогда кто будет? – послышалось снаружи. Вся троица уже шла обратно к автобусу. Говорил Усам:
– У них работа такая – строить. Мы платим деньги – они строят. Строителей не хватает, сами знаете, да? А тут бригада бетонщиков работать готова, только плати. Как можно не пускать?
Лейтенант пожал плечами.
– Да ладно, проверить‑то надо было…
– Да я понимаю! – Усам прижал руки к сердцу, показывая, как горячо он согласен с лейтенантом.
Тот махнул рукой.
– Езжайте, в общем. Счастливо строить. Осторожней там на дороге.
– Спасибо, лейтенант.
Подполковник пожал проверявшему руку и запрыгнул в дверь. Семён завёл двигатель, и автобус начал осторожно пробираться среди бетонных заграждений, поворачивая то вправо, то влево. Миновав обложенный мешками БТР, они наконец‑то выбрались на прямой участок дороги и начали ' постепенно набирать ход. Усам, устроившийся вместе с подполковником на своём переднем сиденье, шумно выдохнул воздух и покачал головой. Подполковник посмотрел на него и, ничего не сказав, в который раз пожал плечами.
Николай уже вошёл в ритм дороги – езда, потом остановка, и что‑нибудь происходит. На этот раз пауза была почти короткой, всего минут с сорок. Автобус остановился на развилке с поднимающейся куда‑то выше грунтовкой, Семён с Усамом с полминуты разглядывали отходящую от какой‑никакой, но все же асфальтовой дороги убогую «тропу Кулика» (Совершенно к нашему времени устаревшее сленговое выражение 1930‑х годов. Причиной его появления стала экспедиция профессора Кулика, обследовавшая район падения Тунгусского метеорита.), но Усам не очень уверенно сказал: «Нет, не тут, наверное» – и они тронулись дальше.
Семён поглядел назад в салон и спокойно заметил: «Скоро уже, ребята, скоро» – хотя сейчас его никто ни о чём не спрашивал. Следующая развилка была метров через пятьсот, и на этот раз, точно так же постояв, они все‑таки свернули. Надрывая мотор, старый «Львович» вытащил себя на косогор, дальше было чуть полегче. Крупные листья обступавших вокруг деревьев стегали по стёклам, в форточки иногда даже залетали мелкие веточки. Дорога явно не была предназначена для автобусного движения, старую машину отчаянно трясло и раскачивало. Впрочем, через пару поворотов дорога стала чуть лучше, тряска уменьшилась, а стук камней в днище стал реже.
– Ага! – вдруг сказал Усам почти с удовольствием. – А вот кто‑то поломался!
На обочине дороги действительно стоял раздолбанный «жигуль» грязно‑бордового цвета, рядом с которым покуривали трое бородатых мужиков. В подобных ситуациях Харатьян надрывным голосом закричал бы: «Лёшка! Засада!», но Усам ничего кричать не стал, а когда Семён, даже не дожидаясь команды, остановился метрах в десяти от «жигуля», просто вылез из автобуса вместе с подполковником.
Всё это уже начинало приедаться. На этот раз, однако, подполковник остался снаружи, а в автобус вместе с Усамом зашли двое мужиков. Цепко оглядев молодёжь, они, более ни на что не отвлекаясь, уселись на сиденье за спиной шофёра и уткнулись подбородками себе в грудь.
– Долго кукуют, – объяснил Усам. – Устали. Ну, ничего уже…
Он снова вышел и минуты две говорил с подполковником, потом хлопнул его по руке и, бросив под ноги окурок, направился к автобусу. Со скользнувшим в глубине груди холодком Николай понял, что подпол остаётся у «жигуля» вместе с третьим мужиком. А вот это выглядело уже совсем нехорошо… То, что они свернули с асфальта, было само по себе ненормально, но то, что старший офицер вдруг оставался среди ночи в каком‑то явно незнакомом для себя месте с каким‑то встреченным на дороге мужиком, уже просто не поддавалось никакому объяснению. Да и с предыдущей версией о том, что он будет показывать дорогу, это тоже никоим боком не стыковалось. Возникал вопрос – что делать? Извечный русский вопрос, вот только стоящий теперь таким ребром, что трудно стало дышать.
– Ая‑я… А‑я… – пропел себе под нос Усам. Он явно успокоился и даже подмигнул Шалве и Николаю, снова на секунду став похожим на того человека, который вчерашним днём выскочил из автобуса на площадку перед штабным домиком «Спарты»,
Они снова ехали, и Николай про себя молился, чтобы ни салага‑стоматолог, ни кто другой его ни о чём не спросили. Что ответить ребятам на явно витающие в воздухе вопросы, он не знал. Тихонько отодвинуть Шалву в сторону, потом рвануться вперёд с сиденья, начать бить?… Кое‑что он умел, но именно умение бить было развито у него не слишком сильно. На открытом пространстве Колян мог бы за себя постоять, но в раскачивающемся автобусе его шансы справиться даже с одним более физически сильным мужиком резко понижались. А их было трое, даже если не считать напряжённо вцепившегося в баранку водилу. Он, кстати говоря, был единственным славянином из этой четвёрки. Двое дремлющих, заросшие буйным волосом, были, в общем, похожи на Усама, – однако жителей пусть даже провинциального, но граничащего со Ставропольем края они не очень‑то напоминали. Конечно, такие лица можно встретить и на Невском, однако, в отличие от гуляющих по Невскому проспекту крепких ребят с печатью деревенской жизни на лице, эти двое, похоже, давно не мылись. Николай сидел от них наискосок через проход и явственно ощущал запах старого, застоявшегося пота, лука, чеснока, нечищенных зубов. И ещё несколько острых, грубых запахов, осознать которые он не мог.
– Эй, куда мы едем вообще? Бригадир, Усам, что за дела? Куда это мы заехали?
В проходе, держась руками за поручни сидений, стоял вылезший со своего места Игорь – парень со второго курса факультета спортивной медицины. Кажется, штангист.
– Заткнись, сопляк, – очень спокойно ответил Усам и улыбнулся одними губами. Один из сидевших слева от него чужаков приподнял голову и тоже чуть усмехнулся.
Именно в этот момент Николай понял, что надо бить ‑прорываясь вперёд, к баранке и передней двери, потому что задняя завалена рюкзаками. Оттянув к плечу рукав строевки, он начал молча прижимать озирающегося Шалву назад, ввинчиваясь между ним и спинкой переднего сиденья, но именно в эту секунду, когда только‑только стало ясно, что они попались, и попались плотно, второй чужак поднялся со своего места.

Счёт три

В деревню их привезли уже под утро – было, наверное, часов пять. Всё это время серых лицами вахтовиков держали под прицелом. Николай пытался убедить себя, что с самого начала, с той самой секунды, когда смысл происходящего наконец‑то определился, у них не было ни единого шанса. Раз за разом он говорил это себе и каждый раз соглашался – двое вошедших в автобус мужиков были вооружены, и при первой же попытке сопротивления без колебаний пустили бы в ход имеющиеся стволы. Стоящий в проходе Игорь получил в лоб рукояткой пистолета и отлетел назад, после чего вставший южанин передал ещё один пистолет Усаму. Успеть вывернуть его из руки Николай не сумел бы ни при каком раскладе.
Всё обстояло именно так, но… Но может быть, стоило всё же попытаться что‑нибудь сделать?…
– Все сидят на своих местах спокойно, – повторял преобразившийся Усам каждые десять минут. – Мы едем не в то место, куда собирались сначала, но всё остальное остаётся в силе. Вы будете там работать, а потом поедете домой…
Ни разу за это время ему никто не ответил. Свой пистолет Усам держал стволом вверх, но оружие двух остальных было направлено на ребят, скучившихся в средней части автобуса – по трое на одном сиденье. Какой‑то смысл в этом, пожалуй, был: теперь между вооруженными людьми и «спартанцами» образовался просвет в три сиденья, да и для того, чтобы в него вылезти, требовалось время. «Выдернуть шнур, выдавить стекло» и выпрыгнуть на ходу в темноту дороги? Тоже дело не секундное, и снять такого беглеца парой выстрелов не составит бандитам особого труда. Кроме того, куда можно бежать в одиночку по незнакомой горной местности? Теперь же была упущена и эта возможность.
– Выхади!
Автобус остановился в асфальтовом «кармане» между обломками каких‑то бело‑жёлтых строений – видимо, ранее бывших двухэтажными домами, а теперь разрушенных вплоть до оконных проёмов и обгорелых. Деревню они проехали перед этим, петляя всё по той же поднимавшейся вверх дороге среди серых домов, выстроившихся вдоль посверкивавшей за ними речки. Хотя, может быть, это была вовсе и не деревня. Аул, кишлак, чёрт его знает, как называлось это место. Никаких надписей нигде не было.
– Выходи, гаварю!
Усам с перекосившимся лицом шагнул к сиденьям и за руку выдернул в проход сидящего с краю Николая. Как только они остановились, один южанин вылез наружу вместе с Семёном, а второй остался стоять у водительского места, оскалившись и держа пассажиров под прицелом. В окно Николай увидел, как к автобусу, поднимая руки в приветствии, подходят еще двое автоматчиков – заросшие бородами крепкие мужики с узкими зелёными повязками на головах. В следующее мгновение Усам дёрнул Коляна так, что перекошенное от ярости лицо южанина оказалось у того перед глазами, а холодный ствол пистолета упёрся прямо в переносицу.
– Пашёл, гавно!!! – заорал Усам, и Николая буквально вынесло из автобуса – ускорение ему придал стоящий у выхода, а встречающий внизу добавил под дых кулаком, раз– вернув парня вбок и чуть не опрокинув.

– Пашёл! Пашёл! – продолжали орать в салоне. Стройотрядовцы один за другим выпрыгивали из автобуса, провожаемые оплеухами и встречаемые ударами в живот – или, для разнообразия, в зубы.
Ноги после многочасового сидения держали Николая плохо, да и мечущаяся по сосудам кровь шатала его из стороны в сторону. Все‑таки он удержался вертикально и развернулся лицом к автоматчику сдвоенным движением ступней, встречающимся в двух ситуациях – в большом фигурном вальсе и в некоторых като томики‑айкидо. Автоматчик смотрел на него в упор, разворачивая ствол снизу‑вверх и наискосок и уже перехватывая оружие правой рукой.
Метр. Не успеть…
Додумать мысль автоматчик не дал, шагнув вперёд и влепив ему на развороте ногой по бедру. Откачнуться Николай успел не полностью, и удар получился болезненный, а в следующую секунду ствол упёрся ему в подбородок, завернув голову вверх.
– Стоять.
Это было первое слово, сказанное автоматчиком, и оно прозвучало очень чисто. Сам Николай, стоящий лицом вверх, с разведёнными руками, показывающими, что он не двигается, сказать ничего не мог – ствол упирался ему прямо под нижнюю челюсть. Сзади слышались короткие звуки ударов и отрывистые команды Усама.
– Все? – спросил кто‑то по‑русски, но Усам ответил на уже незнакомом языке, из которого Николай не понял ни одного слова. Спросивший сказал ещё одну непонятную фразу, завершённую хмыканьем, сразу после этого раздался Иркин визг и вопль Руслана: «Пусти!!!», продолженный тупым звуком тяжёлого удара в мягкое. Автоматный ствол вывернулся из‑под подбородка, Николай с автоматчиком начали разворачиваться одновременно, но выстрелил всё же кто‑то другой. Когда он довернул голову, Руслан уже оседал и из его головы тонкой струйкой выбрызгивала кровь, заливая дугообразными веерами капель закрывающихся руками людей. Николай успел, приседая, пойти в обратное движение, выдвигая вперёд руки, но чёртов автоматчик оказался на полшага в стороне и сделать хоть что‑то не удалось короткая очередь, пущенная с расстояния в полметра, прошла в считанных сантиметрах над его головой.
– Всем лежать! – заорали сзади, и Николай почувствовал, что следующая очередь будет не просто в него, она придется прямо в спину. Он рухнул на асфальт, поджав под себя ноги; сзади, было слышно, упали остальные. Ему казалось, что сам он дышит бесшумно, в то время как все остальные со свистом вдыхают и выдыхают холодный утренний воздух, но потом услышал и своё собственное прерывистое дыхание, сбитое напряженным ожиданием удара ноги в незащищённый бок. Знакомый голос Усама, захлебываясь, что‑то говорил, ему отвечали сразу несколько. Потом они замолчали, и по звукам было понятно, что кто‑то со сдавленным кряхтением поднимается с земли. Затем наступила тишина и было слышно, как к ним приближается топот нескольких бегущих человек, сопровождаемый отчетливым звяканьем.
Николай попытался чуть повернуть голову, но автоматчик, как оказалось, стоял прямо над ним, и на щёку лёг носок сапога. Пока самым кончиком, не сильно. Подбежавшие что‑то спросили в несколько голосов, и Усам разразился возмущённой и злобной речью минуты на три. Ощущение было жуткое – как будто ты попал на другую планету, где говорят на своих языках и на свои темы, а ты всего лишь случайный зритель спектакля. Вот только сапог, чуть вдавливающий скулу в растрескавшийся асфальт, был слишком настоящим. И ощущение неподвижного мёртвого тела за спиной.
– Идиоты! Зачем он дёргался! Вас никто не собирается убивать!
Против этих слов никто бы не возражал, если бы не до сих пор, наверное, висящая в воздухе мельчайшая кровяная взвесь. Убийство Руслана сломало последние остатки недопонимания, у кого они ещё были.
– Бригадир! Как тебя, Николай! Голос Усама был уже почти нормальным – если, опять же, не помнить выкрикнутое им несколько минут назад: «Пашёл, гавно!» в сочетании с бешеными, белыми глазами и упершимся между глаз пистолетным стволом. Сапог со щеки убрался, и Николай поднялся на ноги, пытаясь охватить взглядом происходящее. Бойцы стройотряда и Ирка лежат на земле: кто закрывая головы руками, кто вытянув руки в стороны. Между ними – выгнутое дугой тело Руслана, вокруг облитой чёрным головы с превратившимися в мокрый колтун волосами натекла тёмная лужа. Автоматчики стоят, расставив ноги: один прямо напротив автобуса, держа под прицелом сразу, кажется, всех, второй – в двух метрах за правым плечом, напряжённые руки лежат на «Калашникове». Усам держится у двери автобуса, лицо злое, щека дёргается. Из тех двоих, что ехали вместе с ними, один потирает колено, держа в опущенной руке пистолет; второй зажимает рукой опухающее на глазах лицо – удар Руслана, видимо, пришёлся куда надо. Вот только ничего он, к сожалению, не изменил.
Усам, переступая через лежащих, подошёл к Николаю и взял его левой рукой за подбородок. Ох, какой был соблазн… Николай знал, как это бывает. Неподготовленный человек не понимает даже, что случилось, да и подготовленный не всегда успевает среагировать. Да вот только через полсекунды придёт разрывающий внутренности свинец, и ты не успеешь почувствовать, что случилось с тобой…
– Ты не понимаешь, Коля, – произнёс тот, кого они со штабистами «Спарты» ещё вчера считали мелким хозяйственником винодельческого совхоза. – Вас здесь ждали работать. Ваша смерть здесь никому не нужна.
Он сжал руку чуть сильнее, так что губы Николая выпятились вперёд, обнажив чуть торчащие нижние клыки.
– Но она не нужна за исключением только одного случая. Если вы не будете делать то, что вам говорят. Вас купили…
Сзади тонко ахнула Ира и испуганно задохнулась.
– Да, – Усам обернулся на мгновение и снова напряг руку. – За вас заплатили деньги и там, и по дороге, и здесь. Поэтому вы будете работать. Отработаете – поедете домой, к мамам.
Николай прислушался, не повиснет ли в воздухе насмешка остальных, какой‑нибудь ироничный хмык. Нет, ничего. Никто не издал ни звука. «К мамам». Поверить в такое мог только прибывший откуда‑нибудь с необитаемого острова полинезийский абориген, которому никогда в жизни не врали в лицо. Судя по всему, дело даже сложнее, чем показалось сначала. Хотя куда уж ещё… Выходит, они не заложники…
– Всем подняться.
Вахтовики, если это слово ещё можно было употреблять по отношению к ним, поднялись. Одни обменивались растерянными взглядами, другие – те, кто постарше, – наоборот, старались ни с кем не встречаться взглядом. Николай был среди последних.
Их повели от автобуса – сначала вверх по склону, потом вниз. Дорога изгибалась петлёй, по бокам были такие же полуразрушенные и выгоревшие дома, разбросанные в порядке, не характерном для жилых кварталов. Скорее, всё это напоминало провинциальный пионерлагерь, вдрызг разнесенный расшалившимися подростками, получившими на пару дней в руки серьёзное оружие. Вели их цепочкой, под конвоем уже четырёх автоматчиков, не считая тех бандюков, которые были в автобусе. Время осмотреться по сторонам было, за это вроде бы пока никто не бил. Николай тщательно приглядывался к просветам между опустевшими и закопченными оконными проёмами, но характерных рядов концентрирующихся вокруг них выбоин он не заметил. Подобная деталь, как‑то встретившаяся ему на сборах в Балтийске, глубоко запала в память. А вот её отсутствие означало, что пехота здесь не выковыривала друг друга из домов. Выходит, пионерлагерь – или, скорее, какой‑то дом отдыха, – громили артиллерией. И довольно давно – цепочку молча бредущих друг за другом студентов подвели к группе недостроенных домов, поднимающих из земли свои краснокирпичные стены метрах в двухстах от уже виднеющейся деревни. Оттуда уже тянулся народ – полдюжины бородатых, одетых в тёмное мужчин, все с оружием, несколько женщин в цветастых платках и оборванные грязные подростки, начиная лет от десяти. Все они радостно или злобно гомонили, показывая руками на вставших под прицелом полукруга автоматов «спартанцев». Конвоиры весело заговорили, тоже оживлённо жестикулируя. Автоматчик, лицо которого Николай старался сейчас запомнить как следует, насмешливо показал рукой назад, произнеся какую‑то длинную, сложную фразу, собравшиеся ответили общим вздохом, и все, как один, повернулись к типу, по‑прежнему держащемуся за лицо. Тот, криво усмехнувшись, тоже что‑то сказал, и остальные дружно захохотали.
Усам, разговаривавший с одним из подошедших мужчин, прикрикнул на расшумевшихся, но одна из женщин, оборвав смех, вдруг пригнулась, нырнула под руку конвоира и бросилась к пленникам. Автоматчик не успел её перехватить, и женщина с визгом вцепилась в лицо ближайшего из студентов. Это послужило сигналом. Все женщины одновременно завизжали и рванулись вперёд. Один из автоматчиков, крутанувшись, успел схватить двоих за руки, и те вцепились уже в него. Самая первая с воем полосовала вахтовика (кажется, Игоря) ногтями, одновременно пытаясь пнуть его ногой, тот пытался отодрать её от себя и тоже нечленораздельно орал. Николая больно ударило в плечо, и он понял, что к происходящему подключились пацаны, швыряющие в них попавшиеся под руку камни. Вокруг творилась суматоха, в которой нашлось место всем – кроме пока что его самого и еще нескольких остававшихся «неохваченными» студентов, уворачивающихся от летящих камней и переключающихся с одного на другого женщин. Женщины орали и пытались царапать держащих их мужиков или тех пленников, до которых могли дотянуться. Мужчины орали на них и раздавали оплеухи, незанятые автоматчики ржали и подбадривали обе стороны. А вот на Николая сейчас никто не смотрел. Ну…
– Ал, спину! – глухо шепнул он оказавшемуся рядом парню, напряжённо зыркающему вокруг, и небыстро пошёл вперёд. Среди всеобщего движения его перемещения сначала никто не заметил, и только когда до ближайшего конвоира, стоящего к Николаю спиной и тоже что‑то орущего своим, оставалось метра два, сзади раздался предостерегающий гортанный вопль. Николай рванулся вперёд, видя, что автоматчик уже поворачивается на крик, и надеясь ещё успеть. Он покрыл разделяющее их расстояние в два прыжка, на ходу подстраиваясь под движение противника. Поехали. Руки вцепились в автомат, закручивая его туда же, куда поворачивался и сам его обладатель. В квик‑степе такое движение называется «свивал», партнёрша в нём опирается в развороте на бедро ведущего. Здесь разница была в том, что бандит, прогибаясь, опёрся на его ногу задницей, и ремень выворачиваемого из кистей рук «Калашникова» захлестнул его шею. Сбоку мелькнула тень, и, повернув на ходу голову, Николай увидел тянущегося справа мужика в зелёной мусульманской повязке – и Алекса, который, вместо того чтобы попытаться сшибить противника, уворачивается в сторону. Но он всё же успел. Конвоир, охнув, наконец‑то заплёлся в собственных ногах и осел на ягодицы, выпустив автомат и стараясь ухватиться хотя бы за Николаевы джинсы. Тот избавился от него одним брыкающимся прыжком, отскочив на свободное место, и тут сбоку набежал второй. Передёрнуть затвор Николай уже не успел, пришлось бить прикладом – причём не в морду или ключицу, а в коленную чашечку, пригнувшись под уже заносимый чужой ствол и разворачиваясь спиной в приседании, как закручивающийся волчком фигурист. Он, видимо, попал, но не успел даже выпрямиться до конца, как автомат вылетел из его рук, выбитый мощным ударом, и следующий удар пришёлся в поясницу, почти подбросив его в воздух.
– За! – непонятно проорал мусульманин, крутясь на пятачке перед Николаем и нанося удары прикладом собственного автомата то с одной стороны, то с другой. Второй приплясывал чуть сбоку и бил своим. Слава богу, не в голову, – но и этого хватало. Несколько секунд Николай уворачивался, пытаясь поймать ритм движения противников, но все же один за другим несколько ударов пришлись ему в плечи, в бока, в рёбра. Ухватить приклад он даже не пытался, потому что второй использовал бы его заминку не колеблясь, но и так всё кончилось очень быстро. Николай как раз попробовал нырнуть в просвет между противниками, когда очередной тычок окованной железом пятки приклада пришелся сбоку в шею и его сшибли на землю, начав бить ногами. Потом к бьющим присоединился кто‑то третий. Николай попробовал пару раз крутануться на земле, но это было безнадёжно. Удары сыпались со всех сторон, и теперь уже он пытался только защитить лицо и пах, скрючиваясь в позу эмбриона. Чёртово сознание так и не гасло, и он чувствовал каждый удар. Потом, через тысячу лет, это наконец прекратилось…
Сквозь пульсирующий шум в ушах Николай расслышал оборвавший избиение повелительный голос, и бившие его бандиты, выпрямившись, чуть расступились. Смотреть по сторонам не было никакого желания, но чувствовалось, что вокруг него стоят не то четыре человека, не то пять. Ближайший, шаркнув по земле сапогом, нагнулся и больно ухватил его за ухо. Приподнимать Николая он, однако, не собирался, наклонившись к нему сам.
– Ну что, доигрался, герой?…
Голос Усама вызвал ноющую боль в глазных яблоках. Не сдержавшись, Николай застонал, пытаясь утихомирить пляшущие в темноте молнии.
– Доигра‑ался… – с удовлетворением в голосе повторил Усам и, отпустив ухо, поднялся с корточек. – Кто ещё хочет?
Он обращался явно к остальным, и ответом ему были только всхлипывания Ирочки. Молчали даже местные женщины – видимо, удовлетворённые зрелищем избиения. Ох… Не до конца поначалу дошедшие удары теперь вспыхивали под кожей один за другим. Бёдра и бока превратились в один сплошной пожар, рёбра ныли, как будто их перетягивали пульсирующими ремнями, и шея горела тоже, всё заметнее наливаясь опухолью. Николай попытался перекатиться на бок, надеясь, что станет чуть полегче, но это только проявило полученные удары в поясницу, и сделалось ещё хуже.
– Вставай, ублюдок русский. Скорой помощи не будет.
Сзади снова непонятно заговорили и замолчали только когда он, кряхтя, поднялся. Потом заговорили снова, обмениваясь короткими взглядами. Автоматы мусульмане держали уже свободней – видимо, вид Николая к этому располагал. Сбоку подскочили Алекс и Шалва, и моджахеды даже чуть подвинулись, давая им дорогу. Ребята ухватили Николая под руки, и он выпучил глаза от боли, когда движение резануло по рёбрам. Странно, но на его гримасу никто не засмеялся.
Их всех отвели в недостроенный дом, окружённый забором. У тяжёлых ворот подошедшую толпу встретил худой прыщавый парень лет семнадцати – тоже с «Калашниковым» на плече, держащий за ошейник огромную серо‑белую кавказскую овчарку.
– Андарбек… – обратился к нему Усам, а дальше Николай снова ничего не смог разобрать, просто набор клокочущих звуков безо всякого видимого смысла.
Парень, также удерживая сунувшуюся было поближе овчарку, мелко хихикнул и поправил съезжающий с плеча ремень автомата. Отнять его у такого бойца было бы делом трёх секунд, если бы рядом не было других моджахедов и если бы их не разглядывала с мрачным равнодушием страшная лохматая зверюга размером с хорошего сенбернара. И если бы держали ноги… Ребятам приходилось почти тащить его на себе, потому что при каждом шаге боль выстреливала по костям вверх, на миг заливая окружающий мир темнотой. Алекс испуганно заглядывал в лицо, и Николай мог только пару раз моргнуть: пока, мол, держусь.
Под откинутой квадратной железной крышкой оказался подвал, туда пришлось спускаться по короткой вертикальной лесенке, и тут уж, хочешь – не хочешь, надо было двигаться самому. Спуск по пяти перекладинам занял у него, наверное, с минуту, но на последней руки всё‑таки соскользнули – и Николай повалился вниз. Спустившиеся раньше мягко поймали его и оттащили в сторону, пока спускались оставшиеся. Уже когда все спустились, наверху продолжали о чём‑то спорить, и только через минуту в проёме люка появилась чья‑то голова и грубый голос произнёс: «Четыре человека за вещами, остальные здесь».
В подвале было темно, и спустившиеся некоторое время переглядывались, решая про себя: правда ли, за вещами, или для чего‑то другого – и стоит ли в таком случае соваться самому?
– Ну? – поторопили сверху, и несколько человек, сгрудившись у лестницы, начали поодиночке подниматься наверх. Николай в полумраке заметил, что Алекс, обернувшись на него, пошёл вперёд первым, а уже за ним двинулись остальные.
Люк захлопнулся и стало совсем темно. Рядом слышались шуршание и шёпот, ребята расползались по подвалу, ощупывая стены. Темнота была хорошая, в ней не так болели глаза, но постепенно возле узких вытянутых продухов под потолком начал проявляться свет, и стало можно различить перемещающиеся силуэты.
– Коля‑ян… Коля‑ян… Ты как?
Шалва на корточках склонился над лицом.
– Бу‑у… Живой…
Говорить было тоже больно, но не от того, что кровянила забахромившаяся изнутри прикушенная щека, а от того, что каждое слово вызывало в голове буквально колокольный перезвон. Бумм… Бумм…
Шалва торопливыми движениями стянул с себя строевку и, скатав её в плотный ком, подсунул Николаю под затылок, осторожно приподняв его голову ладонью.
– Как он? – спросил ещё кто‑то, оказавшийся рядом и тоже присевший.
Затем за их с Шалвой спинами сгустились тени ещё нескольких человек.
– Ну чего? – задал один из подошедших глупый вопрос, и Шалва невнятно огрызнулся, ощупывая зачем‑то Николаевы ноги. Куда он лезет, стоматолог, зачем?
Прикосновения были болезненными, но почему‑то приятными. Звуки в голове сменили тон, став более высокими, колокола постепенно начали переходить на высокое «ре».
Мысли были невнятными, но происходящее Николай чувствовал и осознавал, хотя и через пелену оглушения. Вряд ли это сотрясение мозга – скорее, просто общая реакция. Его ещё никогда так не били.
– Не… не… – попытался сказать он, и кто‑то из ребят, пытаясь услышать, громко спросил: «Что?».
Шалва приподнял ему голову, и Николай сумел выдохнуть: «Не получилось… Совсем». Его голову снова мягко опустили, и сзади, за спинами глухо протянули: «Да…»
– Не думай, – быстро сказал Шалва. – Не думай даже. Ты не виноват ни в чём. Ты хотя бы попытался.
– Попытался, и что теперь?
Грузин обернулся на сказавшего, но ничем не ответил. Зато ответил кто‑то другой.
– Заткнись…
Николай прикрыл веки. Как хорошо, что не надо ничего говорить! Можно просто лежать, чуть отвернувшись, и чувствовать, как ползают под кожей кровяные мурашки наливающихся гематом. Не надо никому смотреть в глаза. Голос Усама «Доигрался, герой?» вновь и вновь повторялся окружающей темнотой. Сказавший «И что теперь?» имел точно такой же голос, и когда он замолчал на чьё‑то ответное «Заткнись!», темнота продолжила за него тем же брезгливым тоном: «Выпендрился, спортсмен…». Как больно‑Лёгкие руки дотронулись до голеней и стянули с пяток весящие по тонне кроссовки. Ирочка. Как теперь хорошо. И как всё на самом деле плохо. Что так по‑глупому и по‑страшному попались они – это одно. И что так же попалась молодая, чистая и фигуристая девчонка – это совсем другое. Не хотелось даже думать о том, что с ней будет. И о том, что всякие попытки как‑то это предотвратить, обречены на одно и то же: на то, что случилось с Русланом, или, в крайнем случае, на то, что случилось с ним.
Думать не хотелось. Хотелось выть. Ему ещё повезло. Убить могли запросто, в назидание остальным. Просто против каких‑нибудь правил было убивать двоих в один день… Или действительно Усам сказал правду – и всё упирается именно в деньги. Нелогично, мол, потратить средства, время и, несомненно, нервы, на такую ловкую операцию – и сразу всех перебить, ничего не получив взамен. К тому же Усам знал, что Николай бригадир. Может быть, это его и спасло. Хотя ничего ещё не кончилось.
Над всё ещё закрытым люком послышались возня и звяканье, коротко стукнули брошенные носилки с чем‑то лёгким и бренчащим внутри – звук, примелькавшийся с начала месяца, когда они только начали работать. Потом всё опять стихло. Примолкшие ребята снова начали перешёптываться.
– Отпустят нас потом, как ты думаешь? – тонким голосом спросила Ира.
Так и не открывая глаз, Николай понял, что спросила она его, и теперь все вокруг застыли, ожидая ответа – как будто он мог что‑то изменить.
– К‑когда? – спросил он окружающих вместо ответа на вопрос.
– Ну, когда отработаем… Потом… – произнес несмелый голос из темноты. Кто‑то из молодых.
Как ни было больно, но Николай засмеялся, каждую секунду ожидая, что горящие рёбра заставят его поперхнуться собственным кашляющим смехом.
– Это называется извращённая логика, – наконец произнёс он, отсмеявшись и успокоив снова прыгнувший шум в висках. – Нам сказали, что нас отпустят, когда мы отработаем эти деньги, за которые нас купили, и все начали считать, как скоро мы их можем отработать… Забывая о том, что мы, теоретически, никому ничего не должны…
– Так это… навсегда? – тихо спросил тот же голос.
– Нет. На время. Долгое, но время…
– Попа‑али… – протянули чуть в стороне. – Попа‑али…
– На какое время? На какое долгое?
Вопрос был совсем уж детским, как и задавший его голос, и несколько человек нервно рассмеялись.
– Откуда Коляну знать? Не видишь… Да и нам знать неоткуда. Устраивайтесь пока.
Говоривший отошёл назад и попытался, подпрыгнув, достать вытянутой рукой продух, вокруг которого клубился сероватый свет. Ему не хватило сантиметров пятнадцати – но если, скажем, встать на чью‑нибудь спину, то можно было вполне дотянуться. Хотя большого смысла в этом не было: в высоту окошко было сантиметров пять, в ширину – чуть побольше, как ладонь. Разве что оглядеться по сторонам. Потом обследовать два остальных окошка и понять, где они находятся. Хотя где – это было уже ясно. На земле существует не так много стран, где процветает почти официальная работорговля. Авраам Линкольн перевернулся бы в гробу…
Над головой снова застучало, что‑то покатилось по закрывающему лаз листу железа, скрежетнуло, импровизированная крышка начала подниматься. Снаружи было явно светлее, и угасшая вроде бы боль в глазах снова напомнила о себе. По лестнице в подвал начали спускаться ребята, а железный лист лег на место, ещё прежде чем последний из них спрыгнул на шершавый бетонный пол.
– Ну? – спросили их нестройным хором. – Чего там?
– Ничего. Носилки притащили со всем барахлом.
– А рюкзаки?
– Нет пока. Они так в автобусе и лежат.
– Рассказывайте как следует… – Николай попытался приподняться и опереться на стену, чтобы видеть пришедших, но плечо соскользнуло. Хорошо, что падать голове было невысоко.
– Ох… Сколько их там сейчас?
– На тебя хватит. И на всех остальных тоже. Они только и ждут. Поэтому сиди тут, бугор, и молчи в тряпочку.
– Будешь вякать на Коляна – сверну шею, – неожиданно для всех сказал Алекс и оттолкнул спустившегося вместе с ним дальше к стене.
– Что? А не лопнешь?
– Тише вы!
– Обалдели совсем?
В них сразу вцепилось несколько пар рук, и каждый потратил по минуте, пытаясь их стряхнуть, пока оба не утихли. – Ладно, пусти. Я своё сказал.
Алекса отпустили, и он подошёл поближе, уже не оборачиваясь на того, с кем сцепился.
– У дома тот сопляк с автоматом и овчаркой. На крыльце ещё двое, оба серьёзные, один из тех, кто тебя бил. Дальше, у автобуса, Усам и ещё несколько местных. И Семён там же.
– Я этого Семёна придушу своими руками, если возможность будет. – Это произнёс Игорь, всё прошедшее время разминавший темя. По сравнению с Николаем отделался он легко, но получить по башке пистолетом – приятного мало. Сразу несколько человек кивнули, соглашаясь. Если к захватившим их моджахедам общие чувства были вполне понятны, то ненависть к русскому шофёру‑хилятику, ни намёком не обмолвившемуся о том, что их ждёт, была уже за краем.
– Что говорили?…
Николай пытался хоть что‑то вытащить из происходящего; что‑то, чем можно было бы воспользоваться – хотя и понимал в глубине души бесполезность этого занятия. По крайней мере, пока. Впрочем, кто знает. Как там: «…столовый нож оружьем может стать…». Никакая информация не бывает лишней. Совсем.
– Говорят на своём. О чём – хрен их знает.
– Одного зовут Умалт. Я уловил, когда его позвали. Это из автоматчиков, что у автобуса тусовались.
– Я не слышал… Но вообще довольно много народу. Пацаны, люди какие‑то. Когда мы носилки таскали, на нас смотрели, как на аттракцион. Или как на жирафов в зоопарке
– Угу…
– Аттракцион… – он всё‑таки закашлялся, ударяясь головой об скомканную строевку под затылком, и рёбра отозвались немедленно. Не оказалось бы перелома…
– Весь вечер на арене, блин. Ладно. Всем смотреть и слушать во все стороны. Пока дёргаться рано. Будет шанс – уйдём. Все согласны?
Все заговорили разом. С тем, что пока надо сидеть и не проявлять авантюризма, соглашались вроде бы все, – поводы и примеры имелись достаточно убедительные. Разница была в том, что слово «уйти» восприняли лишь несколько человек, остальные либо пребывали в глубоком оглушении под воздействием увиденного, либо считали, что следует ждать какого‑нибудь спецназа, который придёт по их следам и выковыряет всех из этого чёртова подвала.
В подвале они сидели ещё часа три, постепенно успокаиваясь. Может быть, это звучало диковато, но ощущения были похожими. Воспоминания об оскаленных лицах, стрельбе в разные стороны, убийстве Руслана – все отошло на задний план. Дурацкая попытка побитого бригадира направить разговор и мысли из уровня «Ой, мама, мамочка!» на что‑то, пусть и глупое, но более нормальное, оказалась всё же полезной.
Несколько человек, помявшись, отошли в тёмный угол подвала. Там зажурчало, и в воздухе повис запах концентрированной мочи. Возможности сходить в туалет не было с самой ночи, когда они ещё считали, что всё в порядке. На единственной остановке, которую бандюки позволили себе в дороге, их из салона не выпустили. Пока Семён в одиночку заправлял баки автобуса из огромных квадратных канистр, южане держали их всех под прицелом – лишь пару раз сменившись, чтобы по‑быстрому отлить под колесо. Церемониями они себя не утруждали.
Когда наверху снова затопали шаги и люк с треньканьем и скрежетом приподнялся, все еще было утро. Приблизив запястье с часами к лицу, Николай, напрягая глаза, с трудом разглядел стрелки. В такое время в «строяке» бригада ещё только подъезжала к объекту. С песнями…
Пришедший за ними спускаться внутрь не стал, а заорал, перемежая одно‑два членораздельных слова бессвязным матом и непонятной местной лексикой. Общая идея обращения заключалась в том, чтобы они, русские свиньи, немедленно вылезали наверх и строились, а то он сейчас начнёт всех убивать. Большого смысла в протестах или возмущении не было, поэтому пленники сделали именно то, что местный сказал, то есть вылезли по одному из подвала и выстроились вдоль стены под прицелом трёх автоматов. Николай тоже вылез, чего сам от себя не ожидал. Боль оказалась, в итоге, «внешняя». Двигаться она, конечно, мешала, но только за счёт дёрганья в мышцах и костях, через раз добирающегося до сетчатки глаза. Ходить было можно.
– Разобрать инструменты! – коротко скомандовал один из конвоиров. Ну что ж, выходит, что русский здесь знают почти все, хотя сначала показалось, что говорить с ними может только Усам.
Бойцы вяло нагнулись за сваленными в углу носилками, шпателями и прочим инструментом. Николай остался с пустыми руками, но вопреки его ожиданиям, охранники отнеслись к этому равнодушно, хотя могли и придраться. Начали бы бить, добавили бы ещё… Хотя моменты у них ещё будут, и один такой момент приближается неотвратимо. Вечер. А может, даже и раньше. Зависит от того, насколько у них будет игривое настроение. Ирочка стояла в ряду бойцов, чуть закрытая плечами пары крепких ребят, сжимавших в руках рейки. Против автоматов – безнадёга. Ощущение стояния у стены под направленными на тебя стволами было в высшей степени неуютным. Хотелось произнести что‑нибудь заискивающее, чтобы хотя бы сбросить, отвести от себя висящее в воздухе напряжение – но, к чести ребят, этого не сделал ни один.
Подержав их минуту в таком молчании, конвоиры погнали всех из дома, а затем – к воротам, где стояли все те же двое – овчарка, спокойная и деловитая, как эсминец на бочке, и нагло ухмыляющийся сопляк – её поводырь.
– Шевели ногами, сука!
Дёрнувшись, Николай обернулся, решив, что это предназначается ему, но даже не успел сфокусировать зрение, как шлепок и стук упавшего тела подсказали, что окрик всё‑таки был обращен к кому‑то другому. Замыкающий цепочку автоматчик молодецким пинком в подвздошье опрокинул уже поднимающегося с карачек парня, уронившего в пыль лом, и ещё раз заорал: «Шевелись, мать твою!»
Сгорбившись, парень подобрал лом и, стараясь избежать очередного пинка, так же пригнувшись, побежал вперёд, стремясь смешаться с остальными. Ударивший его моджахед занёс было на него приклад автомата, но всё же не ударил – опустил, ещё раз невнятно выругавшись. Ломы, значит, им оставили… Любопытно. И бесполезно. Шедший сбоку конвоир, обратив, видимо, внимание на его постоянное оглядывание назад, поднял автомат на уровень лица, плавно разворачивая его на их строй. Николай застыл на месте, похолодев, но Шалва, ухватив за руку, потащил его вперёд, что‑то нашёптывая. Сморщившись, бандит опустил ствол и снова пошёл рядом, шевеля губами – то ли неслышно пел, то ли ругался про себя.
– Колян, Колян, ты держись, не останавливайся… – Шалва вцепился в Николая слева, пытаясь принять на себя часть его веса. – Ты держись давай…
– Держусь… Ничего.
– Я вот что думаю… – стоматолог говорил лихорадочным шёпотом, торопясь, видимо, высказать свою мысль. – Мне главное с этим, Усамом, поговорить с глазу на глаз. Любые деньги пообещать, про отца рассказать, про дядю. Пусть нас отпустят, пусть какие угодно деньги возьмут…
– А остальные как? Тебя отпустят, а…
– Торговаться надо. Только чтобы они поняли, что выгодно можно обменять нас всех. Отец всю родню поднимет, дядю Реваза попросит, они всё сделают. Нас вытащат отсюда, надо только договориться с одним человеком, хоть с кем‑нибудь…
Ну что ж, логика в этом какая‑то и была. Даже если Шалва слишком хорошего мнения о благородстве своих родственников, и они не возьмутся выкупать кого‑то ещё, это всё равно может быть неплохо. Тогда их, во всяком случае, начнут искать сразу, а не через пятнадцать дней. И в более определённой области суши. Может появиться шанс.
– Нашёл! – снова заорали сзади и снова раздался звук удара. Эк этого автоматчика корёжит, всё время ему хочется кого‑нибудь бить. Стимул не становиться последним в строю. А может быть, и наоборот… Размахнётся такой со злобным криком, и тут можно попытаться ткнуть его ломом в брюхо. Ломы в бригаде были для этого дела хреновые, слишком тяжёлые, приспособленные больше для ковыряния застывших бетонных соплей – но против лома, как известно, приёмов пока не создано. Кроме давления расширяющихся пороховых газов. Нужно, чтобы охранник был один. А их пока трое. Ждать, пока они расслабятся и, скажем, через недельку уменьшат число конвоиров. В идеале – до одного, и тогда с чистым и искренним чувством долбануть того по кумполу. М‑да… План хреновейший. Но ему можно теперь присвоить официальный индекс «Один» и удовлетворённо переходить к следующему, более реалистичному.
До сих пор Николай видел лишь одного человека, свободно крутившего вокруг себя тяжёлый строительный лом, будто какой‑то шест, и мгновенными его взмахами забивавшего в землю плоские деревянные колышки опалубки. Причём не намного был товарищ мускулистее его, но вот был у него такой талант. Сам Николай предпочёл бы простую металлическую арматурину – вещь в ближнем бою чудовищную, особенно в умелых руках. Хотя стоит ли теперь относить свои руки к таковым, вот вопрос. Это тебе не «множественная атака» на упругом татами в опоясанном зеркалами зале, тут всё по‑настоящему. Промахнёшься с движением, не сумеешь чисто провести вроде бы до автоматизма отработанный моторикой приём – и тебе конец. Совсем. Второй попытки не будет, тебя просто убьют. Это только герои книг Головачёва на решение подобных мелких проблем тратят секунды. И самое в данный момент печальное, что смеяться над этим глупо – такие люди действительно есть. Пытавшимся тренировать Николая профессионалам хватило бы считанных мгновений для того, чтобы насовсем уложить всех троих конвоиров, причём те и не поняли бы ничего. Просто видишь смазанное, естественное движение, пытаешься что‑то сделать, и – всё. В следующее мгновение ты упираешься носом в пол, и если при этом тебе не выкрутили руку в какое‑нибудь «санкио», то только потому, что сэнсей уже закручивает вокруг себя следующего клиента с цветным поясом, тоже секунду назад уверенного в себе…
Так, пришли, оказывается. Отдельно стоящий дом, возведённый чуть выше перекрытия первого этажа. Кирпич – красный огнеупор поверх метрового цоколя из серого бетона с настоящими вертикальными бойницами, сантиметров по тридцать в высоту. Ещё один этаж, выходит, полуподвальный. Немного усечённый в размерах рыцарский замок в зачаточной стадии постройки.
– Так! Здесь вы будете работать! Это дом брата хозяина, и он вам не спустит ничего! Пока светло, будете работать! Когда стемнеет – получите жрать и пойдёте в свой подвал. Кто, блин, работать не станет, того я своими руками прирежу!
Вот раскричался, надо же… Серьёзный мужчина, крепкий. И болеет за своё дело, видимо…
– Ты что!? Ты, свинья русская!
Кричавший, оказывается, был старшим в конвое. Он быстрым шагом подошёл к скучковавшимся студентам и выдернул одного из середины, властно оттолкнув свободной рукой тех, кто ему мешал. Оттащив парня за ворот метра на три, моджахед швырнул его перед собой на колени и, откинув за плечо мешавший автомат, выхватил из ножен жуткого вида кинжал. Выдернутым оказался Груздь – как раз тот студент‑лечебник, который заменил отказавшегося по каким‑то причинам ехать бойца бригады. Увидев над собой уже заносимое лезвие, Груздь попытался вскочить на ноги, но бандит ударил его левой рукой в горло, опрокинув на спину, и начал медленно надвигаться, отводя руку с кинжалом и поворачивая двадцатисантиметровое лезвие остриём вперёд. Два других автоматчика явно изготовились к стрельбе, расположившись так, что могли облить огнём не только всех сбившихся в кучу «спартанцев», но и тех, кто вдруг решился бы рвануться в сторону. Да, это, похоже, настоящие бойцы.
– Я тебе не шутки шучу… – громким свистящим голосом сказал человек, нависший над сжавшимся Груздем. – Мне тебя зарезать ничего не стоит. И я тебя зарежу, как только ты, говно, посмеешь ещё раз открыть рот, когда говорю я… Знаешь, как приятно резать русскую свинью? Вот смотри… Он рывком присел, и бедный парень вскрикнул, когда мускулистая рука завернула ему голову набок, открыв пульсирующий канат косо пересекающей шею мышцы, за которой пряталась сонная артерия. Как завороженные все, не отрываясь, смотрели на эту пульсирующую жилку, к которой плавно, по сантиметру, приближалась полоска отточенной матовой стали. Николай не смотрел, он разглядывал автоматчиков, и один из них как раз столкнулся с ним взглядом.
«Ну?» – сказал этот взгляд, насмешливый и уверенный в себе.
– Никому не шевелиться… – шепнул Николай, опустив лицо. Нельзя встречаться взглядом с собаками, милиционерами и захватившими заложников террористами. – Не двигаться. Это провокация.
Террористами держащие их под прицелом воины Аллаха в данную секунду не являлись, но разница здесь была невелика. У них – сила, и они считают, что это даёт им полное право распоряжаться жизнями попавших в пределы их досягаемости людей.
– Называть меня надо хозяин, – размеренно сказал тот, которого Николай окрестил про себя «начальником караула». – Повтори.
– Хозяин… – всхлипнув, произнёс Груздь.
– Молодец. Проживёшь ещё минуточку. Слушаться меня надо как?
Груздь замешкался, не понимая, чего от него хотят, и бандит довернул его шею ещё дальше вбок, так что чуть слышно хрустнули позвоночные хрящи. Лезвие он упёр вдоль мышцы, и из порезанной кожи начали шариками скатываться алые кровяные капли.
– Быстро… – снова всхлипнув, выдавил Груздь. Ему было больно и страшно, как не было, наверное, страшно никогда в жизни.
– Быстро, это хорошо.
«Начальник караула» был доволен, как сытый кот. Он даже закатил ставшие на секунду масляными глаза, бывшие только что пустыми и белыми – как глаза акулы, разглядывающей тебя через стекло аквариума.
– Но быстро – это не всё. Слушаться меня надо как бога. У вас, русских свиней, бога нет, и теперь я буду самым страшным для вас человеком. Я ваш хозяин, понятно? И он, – бандит показал, убрав на секунду нож от горла, на одного из автоматчиков. – Он тоже ваш хозяин. И все тут ваши хозяева, а вы никто. Вы падаль на дороге, которую можно отшвырнуть ногой, если она мешает или оскорбляет взгляд. Вы все говно. И ты говно. Повтори.
– Я говно…
Если бандит думал, что, заставив парня, не чувствующего уже ничего, кроме прикосновения стали к коже и боли в перекрученной шее, сказать про себя такие слова, он унизил его в глазах остальных, то это было большой ошибкой. «Тебя я тоже буду убивать медленно, – подумал Николай, старающийся, чтобы его ненавидящий взгляд снова кто‑нибудь не поймал. – А рядом поставлю Груздя с автоматом, чтобы держал тебя под прицелом, пока я буду тебя резать».
– Пошёл прочь, дерьмо…
Бандит встал, оттолкнув от себя Груздя и на прощанье чиркнув кончиком своего ножа о полу его строевки. Короткий порез сразу набух кровяным пятном, но упавший набок студент даже не пошевелился, вжавшись в пыль. Он ждал.
– Все поняли, кто вы такие есть?
Студенты промолчали, и взбесившийся моджахед выдал длинную ругательную тираду, в которой только изредка проскальзывали искажённые акцентом русские матерные слова, а всё остальное было местным и непонятным. Смысл от этого, впрочем, менялся ненамного: «Вы говно, вы ублюдки, вы русские свиньи… Я вас резал и резать буду, как баранов, вы не стоите ничего, вы никто…»
Откричавшись, он подхватил из‑под плеча автомат и, передёрнув его мгновенным движением, вдруг пустил над головами дёрнувшихся питерцев короткую очередь. Как по команде, все попадали на землю, и троица охранников бросилась к ним, матерясь и раздавая пинки направо и налево. Один сильный пинок достался Николаю. Он пришёлся в без того ноющий бок и показался даже хуже всех предшествовавших. Их подняли на ноги, заставили подобрать брошенное барахло и погнали ко входу в недостроенный дом.
Его, выходит, они и должны были доводить в несостоявшуюся вахту. Домик был ничего себе, просторный, но поднятый пока на один этаж с копейками. Интересно, кем?
– Один человек к бочке, остальные начинают здесь. Увижу, что кто‑то остановился – прострелю ноги! Будете тогда работать сидя, бараны!
Он прошипел что‑то свистящее, и один из автоматчиков вдруг показал рукой на противоположную сторону двора, где поверх крупного дощатого короба, крытого шиферными листами, в беспорядке были свалены куски битых кирпичей. Ещё куча таких же огнеупоров, целых и не совсем целых, возвышалась рядом с домом.
– Турпал… – сказал второй, тоже обращаясь к «начальнику караула», и, скалясь по‑прежнему, начал что‑то выговаривать утвердительным тоном. Первое слово прозвучало как обращение. Чёрт его знает, что оно на самом деле значило на местном языке, но про себя Николай решил, что это имя. Надо будет как‑нибудь сказать его вполголоса, чуть попозже. Если слово нейтральное, вроде иногда начинающих предложение русского «это самое…» или английского «уоu know», то он на него не отреагирует, а если всё же имя, то даст, скорее всего, по морде. Такое вот будет изучение языка. Почти по бразильской системе…
– Работайте, суки! – проорал «начальник», и они, таща инструменты, начали подниматься на второй этаж по дрожащему деревянному настилу. Вот и начали работать. Открыли сезон.

Четыре

Самое хреновое, что класть – или «ложить», как следовало говорить – кирпич никто в бригаде, кроме самого Николая, почти не умел. Если бы умели, то и были бы в бригаде каменщиков, а так… Конвоиров это, разумеется, не волновало. Николай попытался было, рискнув обратить на себя лишнее внимание, это объяснить, но лишь получил в лицо очередную порцию мата и оскорблений, мелькание приклада и угрозы зарезать его лично, собственными руками, а остальных заставить смотреть. В итоге он был вынужден начать распределять народ.
Усам, когда приезжал в отряд договариваться о «вахте», не соврал, по крайней мере, в одном – работа здесь была. Был и «растворный узел» – положенная набок на козлы бочка из‑под солярки с прорезанным в боку закрывающимся окошком и изогнутым металлическим прутом, приваренным к торцу. На неё стоило ставить самого, наверное, бесполезного для основной работы бойца – но такого, который мог бы её крутить. Песок был навален кучей, а цемент хранился в том самом деревянном коробе под шифером, на который «Турпалу» (если это всё же было именем) указывал один из конвоиров. Вода во дворе тоже была – колодец без ворота, с привязанным за верёвку к колышку мятым жестяным ведром.
– Вот это да!… – присвистнул кто‑то из ребят, когда они сбросили с шифера кирпичные обломки и оттащили в сторону пару листов. Цемент был в бумажных 50‑килограммовых мешках, что радовало. На мешках стояли блеклая чернильная маркировка завода, марка «кг на см» и даты расфасовки – всё на русском языке. Дата соответствовала марту этого года. Значит, четыре месяца назад этот цемент ссыпали в мешки где‑то в глубине России и оттаранили на какой‑то склад, и с тех пор они как‑то успели проделать путь в мятежную республику.
– Помощь по восстановлению народного хозяйства – Николаи сморщился от цементного запаха и вполголоса выругался. Это даже не было смешно.
– Ладно, – он отряхнул побелевшие рукава строевки и распрямился. – Пару мешков вытягиваем и волочём к бочке, чтоб лежали. Потом посмотрим, куда кирпичи кидать. Это на день работы. – Выслуживаешься, сука? – поинтересовался один из стройотрядовцев. Голос был тот же самый, что у парня, который сцепился с Алексом в подвале. На этот раз «заткнись» никто не сказал, все смотрели на него. Судя по всему, большая часть народа сейчас решала, стоит признать Коляна бригадиром или заявить, что всё это осталось в прошлом, как блины по субботам, ранги отрядного «стариковства» и какая‑либо ценность старшинства по курсам института.
– Я вот что тебе скажу, Слава… – Николай старался говорить вполголоса, чтобы не услышали сидящие в оконных проёмах дома, метрах в пятнадцати от них охранники. – Ни драться с тобой, ни объяснять что‑то я не собираюсь. Да мне сейчас и не справиться ни с кем. Причём именно потому, что я, по крайней мере, пытался что‑то сделать, а не лежал плашмя… Теперь у нас нет ни вахты, ни бригады. Мне ничего от вас не нужно. Я хочу, чтобы зажили мои ноги, чтобы я мог попробовать ещё раз. Для этого мне требуется, чтобы меня неделю никто не бил. И особенно – чтобы в меня никто не стрелял. Если ты называешь это выслуживанием – командуй. Я слова против не скажу, обещаю. С бандюками будешь сам разговаривать.
– Ладно, замяли…
Это сказал не Вячеслав, а Игорь, сам же говоривший просто отвернулся, ничего не ответив. И то хлеб. Несколько человек просто кивнули, соглашаясь, пара чуть хлопнула его по плечу – давай, мол, руководи дальше. Их было теперь двенадцать человек, включая Ирочку, и по крайней мере часть была с ним согласна. Это давало некоторую надежду и позволяло хоть как‑то дышать.
Выстроив ребят растянутой цепочкой от кирпичной кучи до пандуса, Николай встал в середину. Ни на что более серьёзное по работе, чем перекидывание справа налево лёгких бордово‑красных кирпичей, непрерывным потоком перемещающихся со двора на недостроенный второй этаж, он не был сейчас способен. Работа была единственной нормальной, здоровой вещью в окружающем безумии, и она неожиданно оказалась в радость. С одной стороны, глупо и стыдно работать даром, за страх, под стволами по‑прежнему стерегущих их автоматчиков – но, с другой стороны, как раз сейчас их, монотонно перекидывающих кирпичи, никто не бил. Два человека подбирали целые огнеупоры из кучи, два человека на другом конце цепочки принимали их и складывали вдоль стены, остальные стояли между ними и совершали волнообразные движения руками и всем торсом, не давая плывущим над землёй трёхкилограммовым кускам обожжённой глины замедлиться ни на секунду.
– Кирпич пошёл… – иногда покрикивал Николай, уравнивая темп, и минут через пятнадцать такой работы охранники, смеясь, начали его передразнивать: «Пошёл кирпич, пошёл!». На них никто не обращал особенного внимания, насколько это было возможно. Строевки скинули почти все – кроме разве что Иры, и конвоиры перебрались в оконный проём, обращённый на их цепочку спереди, чтобы, посмеиваясь, следить за её ходящей под натянутой майкой грудью.
Ещё полчаса – и под забравшимся ещё выше солнцем бойцы начали скидывать с себя футболки и рубахи, в которых вечером вчерашнего дня выезжали из Горькой Балки. Быстро всё‑таки это всё произошло. Один день – и из члена общества ты превратился даже не в батрака, а в примитивного раба. Нудная, успокаивающая нервы работа вроде бы позволяла об этом забыть, но, поднимая каждые несколько минут залитые потом глаза, Николай всякий раз видел в пяти метрах перед собой ухмыляющиеся рожи, с удовольствием выпускающие клубы сигаретного дыма. Ох, как я вам желаю, ребята, не дожить до рака лёгких…
Сам Николай свою футболку, пропитанную разъедающим многочисленные ссадины и царапины потом, снимать не стал. Сукровица уже приклеила её к коже десятками крепких узелков, превратив выцветшую голубую эмблему университета Сан‑Антонио в почти камуфляжный рисунок. Стараясь отключиться от регулярно вспыхивающих там и тут очагов боли, он пытался уйти в ритм плавных качающихся движений, но это получалось плохо – всё тело болело, и с этим ничего нельзя было поделать. Всё же, судя по ощущениям, сами ребра остались целы. Молодые и пока упругие хрящи выдержали. Через пару лет подобные забавы будут обходиться уже не так легко. Конечно, если эти пару лет удастся прожить. Что‑то подсказывало Николаю, что «текучесть кадров» в данной части суши должна быть очень немаленькой. Это чувство, наверное, называлось здравым смыслом.
На перемещение казавшейся необъятной кучи ушло часа четыре, без единого перерыва. Под конец они все уже почти падали от усталости и жары, выпуская из рук кирпичи, обдирающие кожу даже сквозь рукавицы.
– Шабаш! – осипшим голосом провозгласил Алекс, пуская вдоль цепочки, наверное, последний целый кирпич во дворе. Со стонами разгибаясь, ребята проводили его взглядами и, пошатываясь, без команды, потянулись под завешанную пандусом стену дома, в тень. Николай ждал, что конвоиры воспользуются моментом и начнут орать на ничего уже не соображающих парней, поднимать их пинками, но этого не произошло. Видимо, автоматчиков тоже сморило за эти часы, двое из них меланхолично курили, прислонив автоматы к косяку окна, а третий вообще прилёг, свесив из оконного проёма согнутые ноги.
– Вода есть? – жалобным, просящим тоном обратился к одному из сидящих Шалва. Николай выругался про себя – позаботиться о воде было его обязанностью, раз уж его всё же признали старшим. У ребят нехорошо горели воспалённые пылью и потом глаза, такая работка под стоящим в зените солнцем явно ударяла по мозгам. Надо будет потом соорудить что‑нибудь на голову… Самому ему пить уже даже не хотелось, хотелось просто лежать в тени, головой на какой‑нибудь деревяшке.
Охранник, мягко спрыгнув из окна, взял автомат наизготовку и указал Шалве на привязанное к верёвке ведро. Тот сказал короткую фразу тем же просительным тоном, и охранник, равнодушно пожав плечами, мотнул рукой – развязывай, мол. Стоматолог, чуть повозившись, распустил узел на дужке, и они пошли со двора – впереди Шалва, а за ним, метрах в трёх, конвоир. Интересно, когда до ветру потребуется, их так же конвоировать будут? Или скажут прямо здесь валить? Хотя это вряд ли, здесь потом людям жить всё‑таки…
Чуть приподняв тяжёлую голову двумя руками, Николай увидел, что они оба заворачивают от тропы, по которой их сюда привели, в сторону реки. Чёрт знает, какая вода в этой реке, но явно лучше, чем в колодце, раз бандит не пожалел времени сходить с Шалвой. Может, и сам пить захотел – фляги у него вроде не было. Вода в реке, наверное, холодная…
Глаза поплыли вкруговую, и только мысленным толчком Николай удержал себя от проваливания. Вряд ли у них есть много времени, минут пять, наверное. Двое оставшихся конвоиров не станут их гнать работать до тех пор, пока не придёт ушедший с Шалвой. Куда, интересно, делся этот… Тур‑пал. Имя дурацкое, если это всё же имя.
Он всё‑таки вырубился на минуту или две и очнулся без всяких причин, никто его не трогал. Рядом глухо постанывал кто‑то из ребят, разминая пальцами собственную поясницу. Шалвы всё ещё не было. Николаю вдруг пришло в голову, что он вызвался идти за водой не только потому, что ему пить хотелось больше чем другим, а именно для того, чтобы остаться наедине с кем‑нибудь из местных. Взял быка за рога. Плохо может кончиться. Два кавказца всегда могут договориться только в окружении чужих, а здесь Шалва сам чужой. Интересно, говорит ли кто‑нибудь из местных по‑грузински? И если да, то что это может дать? Ничего, наверное. Николай всегда считал, что очень полезно знать хотя бы на один язык больше, чем другой претендент на твоё рабочее место, и хотя здесь был иной случай, но возможность обменяться парой непонятых постороннему фраз в какой‑то момент может оказаться жизненно важной.
Он так и не успел додумать эту мысль. Появился Шалва, держа на вытянутой руке качающееся ведро, в метрах трёх за его спиной расслабленно шагал моджахед. Угу, это точно не Турпал. Когда они уходили, Николай всё же не был до конца уверен, очень уж он плохо соображал. Самое интересное, что идущий за Шалвой имел теперь на автомате примкнутый штык, коротко отблёскивающий на солнце. Когда уходили, его не было. Студент‑грузин поставил ведро на землю, и поднявшиеся бойцы потянулись к нему с трёх сторон. Николая было оттёрли сначала более торопливые, но обернувшийся Алексей придержал пару человек руками, и он встал над ведром одним из первых, напротив Ирочки. Джентльменство у края могилы… Вода была вкуснейшая и на удивление чистая, если не считать болтающиеся у самого дна песчинки. И холодная. Из реки она действительно, или есть где‑то неподалёку ещё один, нормальный колодец?
С Шалвой Николай не успел перекинуться даже парой слов, и, как только все напились – десятилитрового ведра вполне хватило, их погнали работать, в этот раз больше криками и матом, чем пинками.
– Игорь, на раствор, – скомандовал он, когда они все поднялись по пандусу, держа в руках инструменты. – Принцип помнишь?
–Да.
– Тогда начинай первую порцию. Чёрт, воду перелить некуда. Ладно. Ведро, смотри, не упусти.
Стены на втором этаже пока были не слишком высокими, и козлы не требовались, можно было работать стоя. Штукатурные шпатели подходили для кладки хуже, чем нормальные мастерки, но это было самой малой проблемой. Пока Игорь внизу закидывал в пасть бочки лопаты песка и цемента, заливал их водой и со скрипом смешивал, вращая всю бочку за железный прут, Николай торопливо объяснял своим ребятам основные принципы кладки. Дом его хозяева ставили на совесть, в полтора кирпича, и это чуть облегчало дело – такая кладка была менее сложной для ламеров, которыми они все являлись. Сам он, несмотря на уверенный тон, тоже не имел в этом отношении особого опыта – просто пару сезонов поработал подсобником, но и это было лучше, чем ничего.
Как только Игорь, свистнув, подозвал к себе одного из бойцов, и они притащили, спотыкаясь, носилки с раствором, Николай начал выкладывать первые кирпичи. Без натянутых вешек, без отвесов по углам кладки, он просто клал их перед собой на сантиметровый слой чуть жидковатого раствора, стремясь, чтобы глядящие на них со стороны входа охранники ушли, не мешая. Остальные тоже занялись растаскиванием кирпичей из сложенных «кубов» и раскладыванием их вдоль стен, перекладыванием части раствора в пустые носилки, распределение по этажу, и так далее. Лишь бы что‑то делать, лишь бы не выглядеть ничем не занятым…
Так и началось всё это по‑настоящему. В последующие дни Николай, вспоминая свои действия, всегда особо остро переживал те секунды, когда он, чувствуя спиной взгляды охранников, выложил первые кирпичи поверх уже намертво закостенелой недоделанной кладки. Как начало нового этапа. Неизвестно, кто клал эти стены до них, но свежие буро‑красные огнеупоры, вынутые откуда‑то из середины кучи, на фоне уже выбеленных солнцем полутора этажей обозначили границу: раньше их здесь не было, а теперь они есть.
Эти дни слились в один большой день, другие детали по– чти не отложились в сознании. С утра в их бетонном подвале, пропахшем потом и грязью, скрежетал поднимающийся лист железа и грубый или насмешливый голос приказывал бывшим студентам, что делать. Они поднимались по одному наверх, где их встречали два или три автоматчика, поставленное на перевёрнутые носилки эмалированное ведро с кукурузной кашей и полдюжины пресных лепёшек с неровными краями. Жадно ели под прицелом автоматов и руганью стремящихся вывести их поскорее на работу конвоиров и, дожёвывая на ходу, выходили наружу. Каждый день было одно и то же – работа с утра до ночи. Работа, работа и работа – такая, от которой в глазах плыли чёрные круги, а на стёртую глубже папиллярных линий кожу на.пальцах уже никто не обращал внимания. – Работай, ублюдок русский, работай! – в ярости орал конвоир, пиная свалившегося от жары под стену парня. – Работай, сука!
Николай никогда не понимал раньше, какой был экономический смысл в многотысячных лагерях старого ГУЛАГа, где здоровые изначально люди, загибаясь от голода и мороза, занимались малопроизводительным трудом под надзором откормленных охранников. Здесь было почти то же самое, хоть и в микроскопических местных масштабах. Двенадцать осунувшихся студентов‑гуманитариев таскали носилки и клали кирпичи под присмотром трёх или четырёх крепких, уверенных в себе мужиков, которые не делали ничего, только сидели в тенёчке, покуривая и часто сплёвывая себе под бок, и разглядывали их насмешливыми взглядами посетителей зоопарка.
Ирочку насиловали каждый день, начиная с первого же вечера. Иногда её вытаскивали с гоготом из общей кучи, небрежно раздавая тычки и удары прикладами стоящим на пути, а иногда – просто подзывали к себе.
– Эй! Иди сюда! – ухмыляясь, произносил один из конвоиров или пришедших к ним «покурить» местных жителей – таких же уверенных и спокойных мужчин, возраст которых угадать было почти невозможно. Ира, медленно разгибаясь, смотрела на того, кто её позвал и, если тот перекладывал руку на автомат, не оглядываясь, шла в его сторону. Николай каждый раз до белизны в пястных косточках сжимал рукоять шпателя и каждый раз молчал, нагибаясь к стене, чтобы никто не увидел его лицо. Однажды в такой момент он посмотрел на Алексея и с мрачным удовлетворением заметил, что выражение его лица точно соответствует тому, что он ощущал внутри себя.
После его первой попытки что‑то сделать, ещё когда их только привезли в это чёртово место, ни один из конвоиров не подходил к пленникам в одиночку – только под прикрытием ствола по крайней мере одного стоящего в сторонке напарника. Шансов завладеть оружием у них не было. Иногда у Николая возникало ощущение, что конвоиры время от времени чуть‑чуть «подставляются», стремясь их спровоцировать. Один раз, когда небрежно держащий под мышкой «Калашников» Хамид, зашедший к ним на этаж, молча потащил Иру от кучи кирпичей, которую она растаскивала по углам, к тем, кто их ждал во дворе, случившийся рядом Игорь не выдержал и ухватил её за плечо. Даже не моджахеда, просто её. Только что спокойный и целеустремлённый, бандит сшиб его с ног резкой подсечкой, так и не выпустив Иркину руку – и только после этого, коротко крикнув, наставил на упавшего лицом вверх Игоря ствол. Секунд через десять послышался топот и по раскачивающимся мосткам на этаж взбежал второй, уже держащий автомат перед собой. Похожие, но каждый раз чуть другие ситуации случились за неделю ещё раза три, и каждый раз с кем‑то другим, не с ним. Много было всяких мелких деталей…
Постепенно Николай накапливал информацию. Разрозненные её куски, ничего не значащие, не приносящие никакой практической пользы, помогали ему держаться на поверхности. Если бы не было работы, они бы все свихнулись. Но и от той работы, которую их заставляли делать, от её темпа, свихнуться было не труднее. Превращённые в рабов бойцы бригады бетонщиков клали кирпич, таскали на плечах короткие бетонные блоки, отливаемые в железном корыте, вмуровывали в стены подвалов арматурные прутья. В посёлке было штук семь либо недостроенных, либо едва начатых домов, и их часто гоняли с места на место – то ли стараясь удовлетворить запросы всех, кто заявлял на них права, то ли по ещё какой‑то причине. Дней через шесть или семь так их гонять перестали и, разбив на группы по три‑четыре человека, поставили работать в разных местах. Виделись они теперь только по вечерам, когда пленников сгоняли обратно в тот же подвал, где они просидели свои первые часы.
– Кто сегодня у тебя был?
Теперь они почти не разговаривали, но Николай, даже осознавая, что это бесполезно, все‑таки пытался шевелить нескольких наименее задавленных ребят, кучкующихся вокруг него. Его бригадирство умерло само собой, никакой бригадир никому теперь не был нужен, и выехавшая из Горькой Балки вроде бы спаянная команда развалилась на пару отдельных компаний и несколько ни с кем не общающихся одиночек.
– Анзор. Потом приходил Усам, было часа два или три дня. Долго с ним о чём‑то разговаривал, посмотрел на нашу работу и ушёл.
Рядом с Николаем на скомканных тряпках в темноте лежали Игорь, Шалва и Алекс. Они разговаривали вполголоса – точно так же, как и все остальные. В подвале было ещё достаточно тепло, но часа через три тепло начнёт всасываться в бетонный пол и в продухи под потолком, и тогда единственным спасением будет натянуть на себя как можно больше одежды и лежать в обнимку, тесно прижавшись друг к другу. Ночной холод в этих краях удивительным образом сочетался с духотой. Некоторые дни были лучше, некоторые хуже, но почти всегда ночная температура отличалась от дневной, по ощущениям, раза в три.
– Усам третий раз уже приходит. Один раз был с каким‑то стариком с палкой, показывал ему нас.
– Угу. Я его тоже видел. Седой такой, в папахе.
– И в пиджаке.
– Ладно, чёрт с ним. Анзор, значит… Что ты думаешь про него?
– Ничего хорошего. Он не выпустит.
Шалва всё ещё надеялся на свою идею с кем‑нибудь договориться, хотя его уже дважды били, но Николай имел на эти его попытки свои виды и мешать парню не собирался.
Итак. Основных охранников было трое – или, можно считать, четверо. Турпал, старший и отделённый от остальных невидимым барьером. Злой, непрерывно скалящий клыки, двигающийся, как лесной кот, налитый перетянутыми жилами мускулами. Без колебаний пускает в ход кинжал и пользуется им как собственной ладонью. Сашка из команды «старых стоматологов» получил от него отметину, которая, наверное, останется на его щеке на всю оставшуюся жизнь. Как‑то не так он посмотрел или запнулся с ответом на какой‑то властно заданный вопрос «хозяина». Короткий хлёсткий удар кистью левой руки – и тут же у щеки отшатнувшегося взблёскивает описавшее короткую дугу лезвие и течёт кровь. Турпал явно был обоеруким в драке, злым и умелым бойцом. Свои шансы выстоять против него в рукопашной Николай оценивал реалистично – ноль целых, ноль десятых процента. Этот наплюёт на и так уже исчезающий наивный вид, и на подошедшее бы для пацана‑девятиклассника выражение лица, которое он умел себе придавать. Как только ситуация перейдёт какую‑то грань, понятную для опытного бойца, Турпал будет бить насмерть с первого же раза.
Хамид, Анзор и Умалт – судя по всему, рядовые боевики, примерно одинакового возраста – лет по тридцать каждому. Очень похожие друг на друга, с чёрными бородами, закрывающими половину лица, с одинаковыми потёртыми автоматами. У Хамида лоб закрывала оформленная под хайратник плотная повязка из зелёного шёлка со сложной каллиграфией какого‑то арабского изречения, Умалт носил почти такую же, но менее яркую и свернутую из чего‑то, похожего на чуть подкрашенную, бывшую изначально цвета хаки хэбэ‑косынку из комплекта военной аптечки. Третий, Анзор, был лишь чуть пониже ростом, чем сам Николай, значит сантиметров 180. Недостаток веса всегда делал Николая слегка ниже, чем он был на самом деле, но этот конвоир и сам был худощав, так что всё верно – не больше ста восьмидесяти. В отличие от остальных, он носил на поясе не только финку или кинжал, но ещё и нормальный армейский штык‑нож, причём пользовался им по назначению, то есть не размахивая зажатым в кулаке клинком перед носом согнувшегося от напряжения человека, а примыкая его к «Калашникову» при конвоировании и держась при этом метрах в трёх от ближайшего подконтрольного ему потенциально опасного пленника. У Николая вообще создалось впечатление, что Анзор был единственным, кто служил в настоящей, регулярной армии. Это, впрочем, не имело никакого значения – Анзор относился к ним так же, как и все остальные, то есть как к безответному быдлу, портящему своим видом и вообще фактом существования гармонию окружающего мира, такого простого и понятного…
Ещё был Андарбек – тот самый сопляк с автоматическим оружием, который стерёг дом, в подвале которого они спали вповалку. Как звали его собаку, осталось неизвестным, Николай ни разу не слышал, чтобы её кто‑то как‑то окликнул. Вполне могло быть, что у зверюги вообще не было имени, только профессия. Хотя даже если имя у неё и есть, то на заискивающее «песик» или командное «лежать, Шарик» эта тварь обратит внимание не больше, чем на ползающих по покрывающей землю пыли майских жуков, в необычно большом количестве падающих сверху в последние дни. Молча выслушает, подойдёт или прыгнет, и порвёт горло.
– Есть такие люди, которых собаки боятся… – негромко сказал Игорь. – Тогда можно было бы свернуть шею этому герою. Я бы взялся…
За это каждый бы взялся. Носивший горделивое имя сопляк пользовался каждым случаем, чтобы сказать или сделать гадость. С русским языком у него, за исключением нескольких ругательных слов, было совсем слабо, но это являлось не особо значительным подспорьем. То, что он насиловал Иру вместе с остальными, Андарбек постарался, как мог, им объяснить. В присутствии других, поощрительно кивавших и улыбавшихся. Было ясно, что он не врал.
– Есть и другие люди. Которых собаки любят… У меня сестра такая. Двоюродная. Подходит к любой собаке – и та начинает хвостом вилять. Ни черта не боится никаких собак. И вообще ничего не боится…
– Хорошо, что её здесь нет…
– Слава богу…
Николай добавил про себя, что за любую из своих сестёр он бы убил, но даже про себя это прозвучало нехорошо, оставляя дрянной, чёрный след. За Иру он не заступался, каждый раз ощущая направленный в свою сторону ствол. Было понятно, что для бандитов, каждый день насилующих несчастную, ни в чём не виноватую девчонку, никакие благородные порывы ничего не значат – его убьют в ту же секунду, как только он дёрнется с места в попытке кого‑то достать.
Как многие начинающие рукопашники, Николай в своё время прошёл несколько стадий осознания собственных способностей. Сначала – буквально через пару месяцев интенсивных занятий, когда наработаны первые, самые примитивные техники, позволяющие освободиться от захвата или наоборот, свалить на колени протянувшего к тебе руку человека, – приходит эйфория. Кажется, что теперь ты можешь многое, что справишься, если понадобится, и с двумя, и тремя противниками. И только потом приходит депрессия. На этой стадии боишься драки, даже учебной, зная, как тебя может унизить лишь чуть‑чуть более опытный человек и как это легко сделать вообще кому угодно – просто потому, что ты запутаешься в ногах или застынешь на половине сложного, многоходового приёма, мучительно соображая, как надо двигаться дальше. Потом приходит осознание себя и реалистическое восприятие окружающего. Повидавший кое‑что боец никогда не будет относиться с неуважением к незнакомому человеку. Похожий на живущего от зарплаты до зарплаты инженера или тощего от водки слесаря, мужичок вполне может оказаться профессионалом с даном от третьего до пятого, причём предсказать это невозможно никоим образом. Мастер рукопашного боя никогда не будет калечить салагу, но он никогда не простит отсутствия уважения к потенциальному противнику – и накажет так, что потом будешь долго извиняться, пробираясь сквозь толпу в метро…
За последние годы, когда человеческая кровь и жизнь, кажется, обесценились вконец, расплодившиеся издательства напечатали немалое количество литературы на тему выживания в современном обществе. Кое‑что Николаю даже приходилось проглядывать на книжной толкучке у станции метро «Елизаровская» в поисках более интересного чтива. Сейчас он жалел, что не решился потратить пару червонцев и не купил одну из таких книжек – пока было можно. Впрочем, вряд ли это научило бы его чему‑то настолько важному, чтобы имело сейчас хоть какое‑то значение. Насколько Николай запомнил, взятые в заложники имеют лишь два шанса выбраться из ситуации самостоятельно. Во‑первых, совершить побег в тот момент, когда их только захватывают, пока ситуация ещё не утряслась и пока террористы или вымогатели заняты множеством иных дел, не оставляющих им возможности плотно опекать каждого захваченного. Увы, для этого нужно осознавать ситуацию с первой же секунды – скажем, врываются грабители в сберкассу и начинают следовать десятки раз описанному в кино стандарту, то есть кладут всех на пол, размахивают пистолетами и требуют денег. Тогда вроде бы можно попытаться выскользнуть из поля их зрения и скрыться. Второй вариант – это долго усыплять бдительность примерным поведением, ловить момент, просчитывать возможности и шансы, а как только выпадет случай – бежать, зная, что эта возможность единственная, другой не будет. Наверное, им попались какие‑то неправильные похитители – а может, он просто не прочитал нужную главу…
Теперь, с высоты своего недельного рабства, Николай осознавал, что первого варианта у них не было совсем. Даже его сумасшедшая попытка завладеть оружием просто не могла закончиться ничем хорошим – его должны были убить немедленно, и даже странно, что этого не произошло. Кто бы, впрочем, возражал… Сиренево‑жёлтые синяки, делавшие его похожим на плохо отбеленного леопарда, и так только‑только начали сходить, частично сменяясь свежими, получаемыми почти каждый день. Глупо было надеяться, что даже получив на минуту в руки автомат, он сумел бы справиться с профессиональными вояками, имеющими, в отличие от него, несомненный опыт в стрельбе и полное отсутствие комплексов. Как он сейчас понимал, с его стороны это была даже не попытка побега, а проявление мужского эго, помноженного на переоценку своих возможностей. Наверное, тот парень, который в обложенной со всех сторон больнице посеревшего от ужаса Будённовска вырвал из рук бандита автомат и застрелил двоих, тоже думал, что справится с ситуацией. А может быть, просто посчитал, что терять ему нечего… Сложно представить, о чём думает сильный и храбрый человек за секунду до того, как его убьют… Мир его праху. Какие вы сволочи, люди, что дозволяете такому случаться. Пять с лишним лет страна не знает, что делать с мятежной провинцией, теряет людей, теряет силы, тратит невероятные средства и ресурсы – лишь бы не соглашаться окончательно с навязываемым ей «мировым сообществом» требованием без боя, без права на настоящий бой признать своё поражение в необъявленной ни кем войне. И самое гадкое, что она при этом мечется между логичной необходимостью установить свою власть и желанием показать всем, что ничего страшного на самом деле не происходит. Поэтому и чувствуют свою безнаказанность люди, подобные Усаму или Турпалу. Никакая нефть не стоит подобного.
Ребята давно уже спали, натянув на себя по уши те остатки одежды, которые сохранились на дне их распотрошенных в первый же день рюкзаков. Аптечка, финка, та одежда, что получше – всё это куда‑то делось. Вместе с ними исчезли разные мелочи, способные чуть‑чуть облегчить жизнь или хотя бы как‑то отвлечь от реальности – вроде карманных шахмат с надколотой крышкой и полуотвалившимися буквами, из которых ещё можно было сложить слова «Матч‑реванш, Ленинград, 1986». Понятно, что никто сейчас не стал бы играть с ним в шахматы, да и сам он не стал бы – не было ни желания, ни сил, ни освещения для этого, но хотя бы посмотреть на них было приятно…
– Я как подумаю, что никогда в жизни на трамвае не проехаться больше… – как‑то сказал он своим. Сказал бездумно, ничего такого не имея в виду, просто на мгновение представив красно‑белый ленинградский трамвай, набитый мрачными тётками и лукавыми девчонками‑медичками, в тот момент, когда он со скрежетом входит в крутой поворот от Петропавловской на Льва Толстого, в месте, с обоих сторон обсаженном клёнами… Ощущение было настолько ярким, что Николай даже зажмурился, втягивая носом тусклый металлический запах и улыбаясь, как будто этот трамвай весь был вокруг него.
– Пошёл ты…
И после этого – длинная матерная фраза. От своего. Для Алекса это было настолько нехарактерно, что Николай, обернувшись по сторонам, – нет ли рядом кого из охраны, положил шпатель и нагнулся к нему почти вплотную. Игорь продолжал методично выкладывать кирпичи на козлы, стуком и шуршанием создавая привычный для намётанного уха конвоира звуковой фон.
– Не понимаешь сам?
Николай понимал многое, но лучше было бы, чтобы молодой выговорился. На повышенный голос Анзор заглядывал не каждый раз, и в любом случае пара минут у них была.
– У меня родители дома остались. Мама и отец. Уже август вот‑вот, потом сентябрь будет, и что? Что они будут думать? И что делать? Я маму никогда не увижу, если мы здесь останемся, а ты – трамвай.
Алекс снова выругался, с яростью и болью в голосе.
– Мне плевать на трамваи. Мне плевать на машины и самолёты. Я хочу видеть своих родителей – и знать, что у них всё в порядке…
– Когда мы отсюда выберемся, я напрошусь к вам домой обедать.
Если бы Николай сказал это задушевным тоном или хотя бы попытался – тут бы его Алексей, наверное, и убил бы на месте. Благо шпатель в его добела сжатой руке сидел твёрдо, как рукоятка кортика. К счастью, такого Николаю в голову не пришло – излишней задушевностью он никогда не отличался и фраза прозвучала спокойно и безэмоционально.
– Когда мы отсюда выберемся… Если мы отсюда выберемся… – Алекс посмотрел вбок, но Николай опять не возразил, спокойно глядя на свои заскорузлые пальцы. ‑…тогда я проведу две недели с родителями, не расставаясь ни на секунду. Спать буду под дверью их спальни. Потом я соберу всех своих знакомых… Расскажу им всё. Назанимаю денег, под любые слова, под какие угодно… Куплю на «девятке» «калаш» и вернусь сюда… Сам. Уйду потом домой снова или нет – это уже не так важно будет. Но потом. Ты меня… понимаешь?
Бывший бригадир помолчал – наверное, с полминуты, всё так же разглядывая свои руки, посеревшие от въевшейся уже почти до костей цементной пыли. Потом спросил, по‑прежнему не поворачиваясь:
– Алекс, ты помнишь самую важную фразу ковбоя Мартина из фильма «Человек с бульвара Капуцинов»?
Алексей помолчал с секунду, оторопев. Потом он начал ржать, так же молча. Справа, перестав стучать кирпичами, глухо всхлипнул Игорь. Несколько мгновений они оба давились бесшумным смехом, ненормальным среди окружающей действительности. Николай был единственным исключением, а уже через секунды успокоились и ребята – в окружающей обстановке человек либо становился истериком и невротиком, либо начинал владеть своими лицом и эмоциями как влюблённый в покер самурай. Оба повернулись к нему, становясь серьёзными на глазах.
– Я буду участвовать, – сказал Николай прежде, чем кто‑либо ответил за него.

Пять

Алексея убили через два дня. Убили совсем просто – ударом ноги. Николай никогда даже не думал, что такое возможно – один из конвоиров, Умалт, как обычно пинками и матом выгонявший их в темнеющий двор с работы, как будто они стремились остаться, вдруг вспыхнул на бесшумное, брошенное почти про себя, слово Алексея, короткое, как огрызок, и ударил его прикладом в шею. Парень с криком упал, подломившись в коленях, и прежде чем они успели хотя бы крикнуть, Умалт яростным движением впечатал тяжёлый ботинок ему в подвздошье. Николаю показалось, что внутри его головы кто‑то сдавленно крикнул. Может, это был он сам, потому что к тому моменту, когда Умалт вытянул ногу из‑под скрючившегося Алексея, автомат второго конвоира уже смотрел точно на него.
– У‑у‑у‑у… – тихо просипел Алекс, и Николай с Игорем, не отрывая взглядов от автоматного зрачка и через секунду присоединившегося к нему второго, боком подтянулись к упавшему и присели рядом с ним.
– Рёбра, яйца или брюхо?… – тихо спросил Игорь.
Они попытались разогнуть скорчившегося, и тот разогнулся совершенно молча, по‑прежнему лёжа на земле, закусив губу и не открывая глаз. Алексей как будто прислушивался к чему‑то внутри себя, и бывший бригадир поймал себя на том, что тоже прислушивается, как будто может что‑то ещё уловить. Вокруг было тихо, и самым страшным было то, что и Алексей тоже молчал, даже не стонал и не плакал – что было бы вполне понятным и не стыдным ни в малейшей мере. Что такое боль, знали все, но такой, с оттягом, удар полной ногой… У Николая мелькнула мысль, что сам бы он таких ударов не пережил, если бы они пришлись на тот, первый день. Сейчас – сложно сказать, а тогда – точно нет.
Тишину нарушили Умалт с Анзором, яростно начавшие выкрикивать оскорбления и приказы тащить этого хилого ублюдка к остальным и двигать туда же свои вонючие, грязные тела, от которых деревья вянут, как, впрочем, и от самого вида вообще всех русских ублюдков… Засунув в штаны за спины шпатели, они с Игорем приняли Алекса на сцепленные в «замок» руки. Тот обвис, почти не шевелясь, руки вокруг их шей висели, как плети. Николай с ужасом увидел, как на лбу парня одна за другой вырастают крупные капли пота и, на глазах увеличиваясь, скатываются на осунувшееся за минуту лицо. Когда они вышли из ворот на более или менее открытое пространство, где было ещё достаточно светло, Игорь, охнув, сделал движение бровями и губами. Цвет лица Алексея был почти штукатурным – светло‑светло‑серым, с мокрыми дорожками пота, размывающими обычную цементную грязь.
Первым побуждением Николая, когда он это лицо увидел, было немедленно положить Алекса на землю. Он даже остановился на секунду, озираясь вокруг, и зашедший уже сзади Анзор сократил расстояние и пнул ему ногой по щиколотке. Не сильно, но очень чувствительно. Прекратив озираться, Николай поплёлся дальше, стараясь, чтобы по крайней мере с его стороны товарища не раскачивало слишком сильно. Игорь был чуть пониже ростом, и чтобы держать руки ровно, ему приходилось всё время сгибаться, от чего очень быстро начала болеть поясница. Носилки бы сделать, хотя бы самые простые… Пара крепких веток от ближайшего дерева да две робы, через рукава которых их продеть. Или ещё проще – связать их одним ремнём у конца и волочь по земле. Но как то, так и другое было в данных обстоятельствах чистой теорией из задрипанного учебника по подготовке санинструкторов. Попытка сломать на виду у конвоиров ветку у буйного раскидистого дерева в лучшем случае привела бы к быстрому удару по почкам. Как и просто попытка остановиться и дать Алексу хотя бы несколько раз вздохнуть в полусогнутом положении. Ладно, главное – дотащить, а там посмотрим.
Как всё же, интересно, полярники друг друга через тундру и торосы на спинах таскали? Или солдаты на войне? Через сотню сбивчивых, семенящих шагов спина болела уже так, что даже о разгибании не мечталось, хотелось просто остановиться на секунду и согнуться до земли. Ещё через сотню шагов бессвязный мат охранников начал даже доставлять удовольствие – как что‑то привычное, связывающее с уже устоявшейся окружающей реальностью. В двадцати сантиметрах от лица Николая бессильно раскачивалась голова недоучившегося студента, почти вплотную к ней, налитый кровью, пучил глаза ещё один. Давай штангист, это тебе не на помосте выпендриваться… Чёрт, долго ли ещё?
Пытаясь посмотреть, далеко ли им осталось, Николай приподнял затёкшую шею и, поморгав раз двадцать, чтобы выдавить из век едкий пот, уставился на заворачивающую дорогу перед собой. Далеко. Шаг сбился, и он шарахнулся в сторону, едва не опрокинувшись вместе со всеми и чуть не разорвав зацеп кистей. Игорь справа чертыхнулся, и он забормотал: «Ничего, ничего…» – надеясь, что Алексей его услышит. Тот, казалось, не обратил на рывок никакого внимания. Николай даже не был уверен, в сознании ли парень, или просто прикрыл веками глаза от боли.
Идущий метрах в десяти впереди Умалт, прервав свой монотонный монолог о вонючести русских в целом и их компании в частности, что‑то коротко сказал совсем другим тоном, и голову пришлось поднять ещё раз. У обочины, как оказалось, стоял чуть сутуловатый, но достаточно ещё крепкий старикан в серой папахе и гражданском пиджаке, с массивной суковатой палкой в руке. Умалт вежливо поздоровался, затем, обогнав сцепленную троицу, к ним присоединился и Анзор, тоже остановившийся у дороги и обменявшийся с аксакалом парой вежливых приветствий. Несколько общих слов Николай даже узнал. Они как раз проплелись мимо. Старик, ноги которого, с поставленной между ступнями палкой, раскачиваясь, проплыли рядом, задал какой‑то вопрос – и оба конвоира со смехом начали что‑то рассказывать. Не надо было быть знатоком языка, чтобы понять, о чём идёт речь. Примерно так можно смотреть телевизор с выключенным звуком, произнося про себя приблизительные монологи персонажей, в наиболее сложные моменты заменяемые фразой: «ля‑ля, тополя». Что‑то старика заинтересовало – и слава богу, потому что терпение у торопящихся по своим делам бандюков могло кончиться весьма быстро, и кто знает, что им тогда могло прийти в голову. Так что трепись пока, старый пердун, подольше трепись, можешь посмеяться вместе с ними…
Старикан, что‑то бормотавший и похмыкивающий позади, выгадал им минуты две, за которые они прошли ещё немного. Темнело быстро, но до калитки с чёртовым серым кобелем вместо запора оставалось уже не слишком долго, даже таким черепашьим шагом. Умалт со вторым охранником нагнали их уже почти у ворот, когда Николай каждые секунд десять начал разгибать шею, чтобы не пройти невзначай мимо нужного места – куда, если что, придётся потом возвращаться с ношей. Интересно, следили за ними сзади на всякий случай или решили уже, что и так никуда не денутся?
В доме их встретили ахами и вскакиванием. Валяющиеся на полу и жующие кислый местный хлеб пленники, впечатываемые в землю болью в измотанных надрывным трудом мышцах, бросились к ним, приняв Алексея сразу на пять, наверное, пар рук. Только тогда раненый застонал – в первый раз с тех пор, как его ударили. Николай и Игорь рухнули на свободное место и по‑крабьему отползли в стороны на руках.
– Что его?
Шалва, на коленях сдиравший с лежащего куртку, обернулся, и остальные чуть расступились, давая ему спросить.
– Умалт, сапогом.
– Сука…
– Тихо ты.
– Всё равно.
– Угу…
Превозмогая ввинчивающуюся в крестец и шею боль, Николай, привстав, подтащил себя к лежащему и тут же снова сел, пробегая пальцами по боку Алексея, быстро наливающемуся чернотой. Ребра были целы, таз, наверное, тоже – но вот всё пространство между ними с левой стороны, куда пришёлся удар, было залито чёрно‑бурым цветом, просвечивающим сквозь ставшую почти прозрачной сине‑белую кожу.
– Пульс! – скомандовал он, и кто‑то из ребят, закатав расстёгнутый уже рукав на Алексовой рубашке, вместо того чтобы взяться за пульс самому, передал вялую кисть ему.
Пульс был слабый, почти как шерстяная нитка с цепочкой завязанных тут и там узелков. Натянешь в стороны чуть сильнее – и порвётся. Часов не осталось, насколько он знал, ни у кого, но и так всё было более или менее ясно. С давлением у парня было совсем плохо. Подумав секунду, Николай потряс в воздухе руками и, выложив на бок раненого пальцы, начал обстукивать подвздошье. По мере стука лицо его мрачнело и мрачнело. Не надо было доучиться до пятого курса, чтобы понять происходящее во всей его неприглядности.
– Поверните чуть набок. Угу. Ещё чуть. Стоп… Николай, чуть придерживая норовящее перекатиться на него туловище, постучал ещё несколько секунд. Повернулся, поискав глазами среди окружающих самого старшего после себя.
– Шур…
–Да.
– Кто у тебя пропедевтику вёл?
– Виноградова…
– Сам стучать будешь?
– Незачем. Я слышал.
– Тогда всё. Отпускайте, осторожно только.
На этот раз аккуратно уложенный на расстеленные тряпки парень не издал ни звука. Он был ещё в сознании, но зрачки бессильно плавали из стороны в сторону, почти не фокусируясь на окружающем.
– Ну что?
До кого‑то из молодых смысл происходящего ещё не дошёл, и дурацкий вопрос повис в воздухе, как одинокий мыльный пузырик, выдутый ребёнком. И ни для кого вроде бы, и плывёт сам по себе, и всё равно все его провожают взглядами.
– Что, что…
Николай сам не знал, как можно ответить вслух на такой вопрос. Понимает ли сам Алекс, что сейчас происходит у него внутри? И если понимает, то так спокоен потому, что ему настолько уже плохо или чтобы всё‑таки защитить их…
– Лёд бы, – сказали сбоку. ‑Да.
Лёд бы не помешал. Равно как и развёрнутая операционная с изготовленной бригадой полостных хирургов. Хорошо поставленный удар мускулистого ублюдка что‑то оборвал в животе случайно оказавшегося в этом проклятом месте студента, и быстро загустевающая кровь сочилась сейчас между складками брюшины, высасывая его жизнь. Это могло быть почти что угодно – отрыв брыжейки петли кишечника, разрыв печени, разрыв селезёнки. Скорее всего, последнее. Впрочем, большой разницы это не имеет – прекратить внутреннее кровотечение в полевых условиях почти невозможно. Страшно и… Да и снова страшно, больше ничего. Когда давление в кровеносных сосудах упадёт ниже какой‑то черты, то отключится сознание, потом, за другой чертой – дыхательный центр. Тогда всё. При несовместимых с жизнью ранениях реанимировать не положено…
– Что можно сделать?
Голос был глухой, как через вату. Николай даже обернулся вбок, не узнав сказавшего. Угу. Второй Шура. Четвёртый курс, почти человек.
– Пойди наверх и попроси набор для полостных операций. Если будет выбор – бери абдоминальный.
Шутка была чёрная и грубая, но лучших не нашлось. Да и был бы такой набор, ничего бы это тоже не изменило. Шить печень или селезёнку тоже надо уметь… Ожидая потом неизбежного перитонита.
Минут через сорок окончательно стемнело, и ребята расползлись по углам, перешёптываясь и шурша свитерами. Николай лёг рядом с тихим, бесшумно дышащим Алексеем, ощущая, как он иногда вздрагивает. Вокруг было тихо, но чувствовалось, что никто рядом не спит. Николай считал про себя минуты, чтобы хоть как‑то успокоить колотящееся сердце. Сколько оставалось Алексею, он не представлял, и оттого было ещё хуже.
– Коль… – вдруг почти бесшумно сказали рядом.
Он наклонился, даже не успев ещё понять, что услышал.
– Коль… – тихо повторил Алекс. – Я тебе давно хотел сказать…
Даже склонившись ухом почти к самому лицу лежащего, Николай почти ничего не слышал. Лежащие вокруг чуть ли не прекратили дышать, но слова выдавливались из пересохших губ настолько тихо, что почти не шевелили воздух. Это был самый настоящий штамп: мужественный боец, теряющий последние силы, шепчет слова прощального напутствия другу. А тот почему‑то, вместо того чтобы уговаривать его молчать, потому что говорить ему якобы вредно, спокойно… ну, по крайней мере, молча, слушает.
– В тот первый день… Когда мы сюда попали… Алексей замолчал – минуты, наверное, на две, собираясь то ли с силами, то ли с мыслями.
– После того, как убили Руслана, и ты стал драться с тем, первым, у автобуса…
–Ну.
– Я тебе не помог. Ты мне сказал, а я не помог тебе ничем… А Хамид тогда прямо через меня к тебе бросился, когда ты автомат ухватил. Я… мог его оттолкнуть, подножку поставить хотя бы. И не смог. Испугался.
– Ладно. Не волнуйся. Это ничего не поменяло бы.
– Я знаю. Но я всё равно хотел тебе сказать.
На этот раз он замолчал надолго, и Николай попытался разглядеть в темноте выражение лица Алексея. Безнадёжно. Слишком темно. Да и во всех других отношениях тоже безнадёжно.
К моменту, когда время подходило, уже, наверное, к часу ночи, дыхание Алекса стало неровным, с всхлипываниями и свистом. То мелкое, то глубокое, оно волнами расходилось по тесному, давящему подвалу, заставляя бывших студентов сжиматься под наваленными на себя тряпками, закрывая уши руками. Несколько человек, включая Шуру, Шалву и Игоря, переползая на четвереньках через лежащих, подтянулись к ним. Всё так и происходило молча. Можно было бы сказать, что вся их компания переглядывалась, если бы не было так темно. Они ждали.
– Всё, ребята, – тихо сказал Алексей, когда они приподняли его за плечи, чтобы парню было хотя бы чуть‑чуть легче дышать.
И ещё раз, через пару минут: «Всё». Потом стало совсем тихо.
Несколько секунд не дышали и они, прислушиваясь, а затем медленно и аккуратно опустили сразу потяжелевшее тело Алексея на пол подвала. Шура дотронулся до его шеи и через секунду отпустил. Вдвоём с Николаем они тихо накрыли лицо умершего свитером, в который до этого были закутаны его ноги. Так и не обменявшись ни единым словом, ребята легли вокруг тела, молча глядя в потолок и ни о чём не думая. В дальнем углу кто‑то два или три раза сдавленно всхлипнул и тоже замолчал. Уснуть к утру удалось далеко не всем.
Утром охранники были явно насторожены и орали и матерились меньше обычного. У Николая создалось впечатление, что они каким‑то образом узнали о произошедшем. То ли похвастался Умалт, то ли сами догадались, видя, в каком виде они притащили Алексея вечером. Втроём, Николай с Игорем и Шурой, подтянув тело из люка под мышки, выложили на бетон безвольную куклу, бывшую ещё вчера серьёзным и надёжным парнем. За ними вылезли остальные. Четверо охранников стояли у противоположной стены, выставив перед собой автоматы и напряжённо переводя взгляды с одного пленника на другого.
– Алексея надо похоронить, – сказал Николай. Он чувствовал, что крикни он сейчас: «Бей их!», и на четвёрку кинутся, наверное, все, и эти слова, во всей их сладости, едва‑едва цеплялись за корень его языка. Но и что бойня в замкнутом помещении, которым являлась комната, продлится всего лишь секунду или две, он тоже вполне понимал. Четыре автомата. Невозможно. Шансов нет совсем.
Хамид коротко кивнул и негромко сказал остальным короткую фразу. Николай успел уловить лишь одно слово в самом начале – «уш», «они». Мотнув головой, Хамид вышел в дверь, за ним последовал Анзор, вытирающий о штанины ладонь. Жестами двое оставшихся объяснили, что тело Алексея нужно нести за ними, и бывшие студенты подняли его всё так же втроём – двое за руки, один за ноги. Остальные остались внутри.
Во дворе охранников было уже пятеро – не считая скалящегося как обычно Андарбека с его собакой. Алексея пришлось положить на землю и чего‑то ждать, пока минут через двадцать не пришёл Турпал, сразу начавший вполголоса обсуждать с остальными произошедшее, время от времени поглядывая то на умершего, то на них.
– Мне даже интересно, что эта сука придумает… – негромко произнёс Шура. – Может и не дать похоронить по‑человечески.
– Посмотрим. Помолчи пока.
Николай изо всех сил напрягал слух, пытаясь вычленить из бессвязного бубнения голосов хотя бы отдельные слова, позволившие бы ему понять, к чему клонится ход разговора. Удавалось это плохо, хотя беседа велась спокойно, а не в обычном темпе местных жителей, сделавшем бы честь и Невзорову в его лучшие годы. «Таатвол» и «аарк» были двумя словами, которые он узнал. «Река» и «холм». С них станется просто скинуть труп в реку, чтобы он сплавился вниз по течению. К своим мёртвым чеченцы относятся с вызывающим уважение почтением, но тут не свой.
– Дик ду, дик ду… – дважды повторил Хамид, до этого почти всё время молча слушавший, и собравшиеся по одному и по двое начали расходиться в разные стороны. Когда Хамид с Анзором оставили Турпала и пошли к ним, ребята настороженно встали.
– Берите его, и пойдём.
Голос Хамида был на удивление ровным.
– Нести далеко, поэтому пойдёте втроём. Попробуете какую‑нибудь глупость сделать, ваши друзья будут рыть могилы и для вас. Всё понятно?
– Понятно.
Ответил один Шура, остальные промолчали. Чеченец сделал повелительный жест, и они подняли тело с земли, двинувшись за конвоиром. Анзор шел чуть сзади, страхуя. Теперь путь лежал не в обычную сторону, а прямо вниз – по холму, полого спускавшемуся к реке. Идти было неудобно, тело Алексея оказалось ещё тяжелее, чем оно было вчера, но держать его на «замке» было бы ещё хуже. Мертвый холод кожи, привычный студентам‑медикам, ощущался здесь совсем по‑другому. В отличие от проформалиненных «иван Ивановичей», лежавших на столах кафедры нормальной анатомии, в их руках был свой, почти родной в этом чужом мире человек. Это было совсем иначе, и вырастающее из этих ощущений желание броситься на часто оборачивающегося Хамида доставляло острое, неясное удовольствие, заставляющее криво улыбаться.
Идти пришлось сначала по узкой грунтовке, тянущейся вдоль берега, потом – по широкой поляне, со всех сторон обсаженной деревьями. В сторону реки поляна выпускала между стволов травяной язык, превращающийся в деревянный настил тонкого висячего мостика. – За мной идите и смотрите под ноги. Хамид опять обернулся и сделал своему напарнику предупреждающий жест – смотри, мол. Мостик раскачивался и трещал, но держался вполне надёжно, не пытаясь выскользнуть из‑под ног или провалиться вниз. Под плотно уложенными на петли стального троса короткими досками виднелся каменистый берег шириной метров двадцать, и только за ним начиналась река. Мост был подвешен не очень высоко, сильно провисая в середине, где до воды оставалось метров десять, и не вызывал ожидаемого по многочисленным кинематографическим штампам ощущения того, что одна из досок под ногами вот‑вот провалится.
Нести тело Алексея втроём на узком настиле между натянутыми верёвочными перильцами было тесно, и, задержавшись на секунду, Николай передал вторую руку убитого кивнувшему Игорю, сам перейдя назад и сменив Шуру. Хамид шёл метрах в семи перед ними, осторожно глядя под ноги. Река была очень неширокая, метров десять, но явно очень быстрая. Николай ещё ни разу здесь не был и теперь внимательно разглядывал окружающее, насколько позволяли. По поверхности несло многочисленные щепки и ветки, иногда довольно крупные. Мгновенная ассоциация с «Охотниками на оленей» заставила Николая поморщиться – попытка сплавиться по такой речке, вцепившись в какое‑нибудь бревно, была чревата инфарктом минут через двадцать. Это не тропики. Вода здесь текла с самых настоящих гор.
– Направо! – скомандовал по‑прежнему идущий метрах в пяти конвоир, когда мост остался позади. Направо оказался довольно круто поднимающийся вверх склон холма, устланный многочисленными кустиками похожих на мимозу цветов. Такой кустик в Питере на 8 марта стоил трёшник, здесь же они росли сами по себе, насколько хватало глаз.
– Давай‑давай!
Подниматься с неудобной ношей было тяжело даже втроём – тем более что всякая попытка приостановиться на мгновение и поудобнее ухватиться руками за одежду Алексея вызывала злой возглас или одного конвоира, или другого.
В конце концов они выползли на гребень, по которому шла не слишком нахоженная тропинка. Хамид стал выглядеть ещё осторожнее обычного, чуть ли не приседая при каждом её повороте между буйно зеленеющими деревьями. Он заставил их свернуть вправо ещё раз, и минуты через две, повинуясь его жесту, ребята почти рухнули на землю, без всякого почтения бросив мёртвое тело под кусты, полукругом охватывающие довольно широкую прогалину. Анзор вышел из‑за деревьев за ними и извлёк из ножен свой нож ‑достаточно стандартную финку. Ловко перекинув его лезвием в ладонь, он небрежно бросил его на траву между ребятами. Нож упал плашмя, и аккуратно приподнявший его Игорь вопросительно посмотрел на Анзора.
– Копайте! – скомандовал тот.
Сам он отступил назад и присел на корточки, небрежно держа автомат на бёдрах. Николай встал, оглядываясь, за ним поднялись и остальные. Его протянутую руку Игорь проигнорировал и, встав на колени, начал уверенно вырубать квадратные дернины. Итак, у них есть нож. Если Игорь предпочёл оставить его у себя потому, что умеет с ним обращаться, то это может быть хорошо, а может быть и плохо. Расслабленная поза Анзора, конечно же, притягивала к себе внимание, но Хамид стоял в стороне, твёрдо держась на ногах и поводя опущенным стволом автомата влево и вправо. Если бы Игорь умел нож кидать, то шансы имелись бы, а так…
Присев на корточки напротив рыхлящего землю Игоря, они с Шурой начали выгребать грунт сложенным в чашечки руками, откидывая его в сторону. Почва была плотная, с большим количеством мелких камешков, оставляющих на пальцах ссадины. Дело продвигалось медленно, но давать второй нож им никто не собирался, и приходилось довольствоваться тем, что есть. Никто из троих ничего утром не ел, и голод постепенно начал вытеснять из головы все остальные ощущения, включая злость и боль в пальцах. Могила была уже почти готова, когда вдали послышался глубокий гул и только что спокойно сидевший Анзор вскочил на ноги, нервно перехватывая свой «Калашников». Они перестали копать и тоже прислушались. Хамид отступил назад ещё на пару шагов, став ко второму конвоиру чуть боком. Руки его уже лежали на автомате.
Гул нарастал очень медленно, а потом вдруг перешёл в раздирающий уши рёв, сопровождаемый на заднем плане чем‑то похожим на шипение. На секунду звук стал невыносимо громким и тут же начал стихать, удаляясь.
– Вот это да… – прошептал Игорь. О ноже он, судя по всему, забыл и держал его теперь в руке так же, как и когда копал – лезвием на себя. Оба чеченца, озираясь, обменялись несколькими быстрыми фразами, среди которых несколько раз мелькнуло «ирхтоп». Насколько Николай, после пары обсуждений с ребятами, успел понять, «топ» было слогом, связанным со всеми возможными видами оружия. Для вертолёта звук был слишком громким, да и передвигался слишком быстро. Значит, самолёт, а то и не один. Он представил себе, что способна сотворить пара реактивных «Грачей» с местным феодальным сообществом, особенно если у того не найдётся вовремя «ирхтопа», и сладко зажмурился. Впрочем, и Хамид, и Анзор перестали нервничать довольно быстро и снова сосредоточились на командах.
Уложив тело Алексея в неглубокую могилу, студенты закидали её землёй и утоптали как могли плотно – зверьё здесь погуливало самое разное. Никаких надгробных речей или молчаливого стояния над могилой не было – как только они закончили, конвоиры погнали их обратно. Анзор не стал рисковать и вместо того, чтобы просто отобрать у Игоря свою финку, заставил его кинуть ту на землю и отойти в сторону шагов на пять.
Обратно все топали быстрым шагом и в том же ордере: впереди Хамид, сзади бывалый Анзор. Когда проходили мост, Николай смотрел больше по сторонам, чем под ноги; за что, против ожидания, не поимел никаких проблем с конвоирами – те сами озирались не меньше. Их без каких‑либо событий довели до одноэтажного кирпичного дома, в котором Николай с Шалвой и Алексеем последние дни клали перегородки, и заставили взяться за работу. Перекинуться парой слов с Шалвой удалось только минут через сорок, когда конвоиры успокоились. Рассказывать, впрочем, было особо нечего – отнесли, куда сказано, закопали, завалили…
– А вот куда они Руслана тогда дели?… – обращаясь сразу ко всем, спросил Шалва. – Понятно, что нам тогда не до этого было, но всё‑таки?
– Рядом никаких свежих могил не было.
– И зачем вообще было идти так далеко? Плечами все пожали одновременно.
– Кто его знает.
Окрик заставил их сосредоточиться на работе, и почти до конца дня все молчали. Как обычно, в общем. Только ужасно хотелось жрать. Николай даже не предполагал, что голод бывает таким сильным. Есть, с той минуты как они все попали в самое настоящее рабство, им хотелось постоянно, но поначалу голод был тупым, просто о нём всё время помнилось. А вот теперь, стоило один раз пропустить ставшую уже привычной лепёшку с кукурузной затирухой, желудок начал выть почти по‑волчьи, требуя еды. Тёплая вода из принесённого утром Шалвой ведра спасала минут на десять, потом всё начиналось сначала. Николай с гадливостью поймал самого себя на мысли, что он злится на Алекса, смерть которого оставила его без положенной порции. Мысль была настолько противной, что он дал себе ребром шпателя по запястью, повыше рукавицы, чтобы вспухшей багровой полосой заставить себя протрезветь. Это несколько помогло, и злость на убитого Алексея постепенно переползла на тот объект, который его устраивал, а именно – на героических охранников, компенсирующих недостаток совести автоматом и нежеланием поворачиваться спиной к ним, таким белым и пушистым…
К концу рабочего дня, когда спины от постоянных сгибаний и разгибаний с кирпичами начали привычно ныть, а мозги, по ощущениям, приобрели чугунную консистенцию, к дому припёрся тот самый старикан в пиджаке и папахе, который попался им по дороге предыдущим вечером. Поговорив недолго и с Анзором, и с Хамидом, он неторопливо зашёл в дом и уселся в стороне, молча наблюдая за работающими. Насколько Николай понял из рассказов остальных, пару раз старик так уже делал, но сам его он видел так близко впервые – если не считать, конечно, вчерашнего вечера. Выглядел старик точно так же, как запомнилось Николаю за те несколько секунд, на которые удалось тогда поднять голову. Крепкий, смуглый – то ли от загара, то ли от сливающихся пятен пигментации, спокойный. На пиджаке – узкая полоска наградных ленточек. Угу Интересный старичок.
Они продолжали работать в полном молчании, не обмениваясь даже связанными с работой замечаниями, и тишину нарушали лишь бубнившие где‑то в отдалении голоса двух конвоиров. Старик тоже молчал, сидя и разглядывая пленников, и это, против всей логики, не раздражало. Интересно, как бы он отреагировал, если бы, пользуясь отсутствием лишних ушей, сказать ему что‑то вроде: «Салам‑мааршал, хьакъволу. Муукс ду гхулкш?». А потом попросить принести карту местности и пару автоматов… Скорее всего, эта старая сволочь просто поднимется с места и уйдёт. А на выходе скажет своим об услышанном. «Неизвестный доброжелатель прислал ящик сепулек…». Нет, в этой стране такие номера не пройдут. На худой конец, дать по голове и отобрать наверняка висящий под пиджачком кинжал. И палку тяжёлого дерева, на которой так расслабленно покоятся сейчас его руки. Да вот только большой пользы это не принесёт. И рука на старого человека не поднимется. Пока. Он всё же отличается от тех, кто стережёт их снаружи.
– Где вы похоронили вашего товарища? – спокойно и размеренно задал вопрос чеченец, все так же сидя без движения. Голос был старый, но фраза прозвучала чисто.
– Через мост и направо вдоль гребня, потом вниз.
Николай ответил после короткой паузы, которую он потратил, выбирая линию поведения. Заискивающий тон не сработает ни в коем случае, это явно не тот человек. Сломанный – тоже. Значит – только спокойно.
То, что он естественным образом разогнулся, чтобы ответить, помогло разглядеть колодку старика. Пять ленточек, из них ни одной юбилейной, зато сразу две оранжево‑чёрные – георгиевские. Вывод?
– Здесь много кабанов. Я надеюсь, что вы закопали его достаточно глубоко…
Старик опёрся на палку и начал подниматься со своего места. Краем глаза Николай видел, что ребята застыли вдоль стен, ожидая непонятно чего. Он тоже ожидал, пока не стало ясно, что на этом всё кончилось.
– Вы что‑нибудь хотели сказать мне, сержант? Фраза выскочила изо рта Николая сама по себе, и он сам не мог бы, наверное, объяснить, почему он произнёс эти слова. Спина мгновенно взмокла потом, в ожидании неизбежной реакции на свою глупость. Ну?
Старик остановился и, постояв немного, обернулся к нему.
– Сказать? Хотел. Почему ты назвал меня сержантом?
– «Слава» третьей степени. «За отвагу». «За взятие Будапешта». По поводу второй не уверен, но по‑моему – «Вена». Проходить столько времени рядовым – не выглядит нормальным. Плюс сам вид.
Николай чувствовал, что дрожит мелкой дрожью, но голос вроде бы был ровным. Хорошо, если это ему не кажется.
Будет ли это тем шансом, на который он подсознательно надеялся почти всё время?
– Всё верно. Будапешт и Вена. И что сержант – тоже верно. Заместитель командира стрелкового взвода. Был.
– Вам бывает совестно, сержант?
Старый чеченец помолчал, думая. Когда он ответил, речь его была всё такой же ровной, но более размеренной, словно он сначала проговаривал внутри себя каждое сказанное слово.
– Я уже не в таком возрасте, чтобы мне было за что‑то совестно. Обидно, печально, – да. Это бывает. Но совестно – нет, не так.
Ребята сзади стояли, всё так же застыв, и Николай, внутренне дрожа от напряжения, вполне их понимал. Фактически, это был первый раз, когда местный житель говорил с ними спокойным голосом и речью, не перемежаемой эпитетами вроде «русский ублюдок» и «вонючая свинья».
– У меня были двое дочерей и пятеро внуков. Одна из дочерей, Зарган, пропала в Грозном во время боёв, и даже соседи не могли сказать мне, как она погибла. Вторую, Нуришат, увели русские во время проверки документов в Сехьа‑Марта, и с тех пор о ней никто ничего не сумел узнать. Двое из моих внуков погибли с оружием в руках, но я, по крайней мере, знаю, где их могилы, и мне рассказали, что их гибель была достойна мужчин. Сейчас я живу в доме старшего внука и иногда даю ему и другим советы, как много в жизни повидавший человек. В последние годы, когда кругом война, к моим словам прислушиваются больше чем когда‑либо. Вокруг слишком много генералов – и сержант, даже старик, может дать пару умных советов мужчинам, если они хотят увидеть лица своих собственных будущих внуков.
Они все помолчали. Было непонятно, что можно после такого сказать, и когда старик снова открыл рот, Николай обрадовался.
– Мне понравилось, что вы не бросили своего раненого. Сейчас так поступает не каждый. Это напомнило мне меня молодым и моих товарищей. А если ты и остальные рассчитываете на какую‑то помощь – зря. Вот теперь говорить уже точно было нечего, но бывший бригадир один вопрос всё же задал, мучительно подбирая чужие слова – просто потому, что не знал, что ещё можно сделать.
– Диилдах, хьакъволу маждада… Мичча джу ху метти‑гаш?… – И, не уверенный, что его исковерканный язык можно понять, повторил по‑русски: – Где мы находимся? Как называется это село?
Чеченец посмотрел на него с некоторым удивлением. Пожевал губами, словно ворочая во рту маленькие камешки.
– Вам незачем это знать.
Потом он развернулся и ушёл. И это действительно было всё.

Шесть

Дни шли один за другим, почти ничем не отличаясь. Заканчивалась одна работа, и тут же начиналась другая. Кладка, бетон, земляные работы – в общем всё, что требовалось местному населению для комфорта. Результат вложенных в рискованную по всем меркам операцию Усама усилий и средств был, как говорится, налицо. Многочисленные дома и постройки вокруг украсились плодами труда русских рабов, демонстрируя воплощение в жизнь классической программы Наф‑Нафа: мой дом – моя крепость. Почти каждое здание в селе имело глубокий бетонированный подвал, часто разделённый перегородками на несколько помещений или даже камер с самыми натуральными решётками. Первый этаж обычно бывал бетонным и лишь иногда облицовывался снаружи кирпичом. Окна в нём напоминали скорее бойницы, да и предназначались, скорее всего, именно для обороны – судя по утопленным в косяки толстым металлическим полосам. Обороняться в таком доме было, наверное, одно удовольствие. Особенно, если строил его не ты.
За прошедшее после гибели Алексея время Николай окончательно утвердился в мысли, что спасение утопающих
будет делом исключительно самих утопающих – то есть в том, что никакого героического спецназа в общей с ними вселенной не существует. «Хозяева» вели себя совершенно спокойно, и то, что русских рабов стало на одного меньше, никаких осложнений в отношениях между собой у них не вызвало. Турпал или Усам точно так же появлялись по утрам и решали, кого куда отправить, потом невольников кормили, а далее была работа до вечера. Рутина. К этому моменту на телах питерцев не осталось ни капли жира, а их вид мог напугать и привычных ко всякому папуасов на полинейзийских плантациях – кожа состояла почти из одних ссадин и синяков. Грязь глубоко въелась в поры, неровно обкусанные ногти были окружены венчиком воспалившихся заусениц, гиповитаминоз привёл к тому, что ранки заживали медленно, а хейлит с губ уже не сходил.
Потом кончились зубная паста и туалетная бумага. Мыла не было с самого начала, да и всё равно хорошо помыться удавалось где‑то раз в неделю, когда конвоиры бывали в хорошем настроении и звучащие из их уст обвинения в вонючести становились более насмешливыми, чем злобными. Примерно в середине августа появились вши, и вывести их золой, заменяющей мыло, не удалось. Большая часть одежды превратилась к этому времени в рванину, и почти все постепенно начали переходить на местную форму одежды – бесформенные штаны и рубахи коричневого, чёрного или серого цветов. Когда похолодало, несколько человек начали носить как рабочую одежду свои строевки, нашивки с которых постепенно ободрали на сувениры местные пацаны, вскоре их примеру последовали почти все остальные. Единственное, до чего додумался Николай, это вывернуть блекло‑зелёную куртку наизнанку, швами наружу. Во‑первых, это скрывало яркие пятна невиданной в здешних местах эмблематики от липшего внимания, а во‑вторых, торчащими нитками и подрубленными загибами придавало одежде непритязательный вид. Кое‑кто, когда он это сделал, поинтересовался причинами. Ответы Николая отличались в зависимости от личности спрашивавшего, и это привело к тому, что в вывернутых строевках начали работать ещё трое – Игорь, Шалва и Шура.
Одним из немногих отступлений от рутины стал приход в селение довольно крупной группы военных. В отличие от вооруженных и даже расхаживающих в камуфляже местных жителей, приехавшие на двух КАМАЗах и «Ниве» люди производили впечатление почти настоящей воинской части – с явным понятием о дисциплине, достаточно однородным вооружением и общим налётом «кадровости». К местным «Рэмбам», вроде Хамида и остальных, они относились с фамильярностью, переходящей в явное помыкание, выражавшееся в частой отдаче команд вроде «пойди‑принеси». Примерно таким же оказался стиль общения верхушки прибывшей группы и с Усамом, который постоянно мельтешил вокруг, отдавая своим людям какие‑то неслышные за расстоянием распоряжения. Николай с Игорем разравнивали керамзитную подушку под будущий пол второго этажа строящегося почти в центре села дома и, присев у оконного проёма, видели всё с самого начала. В кузовах крытых дырявым серым брезентом КАМАЗов находилось человек тридцать, ещё несколько сидели в кабинах и в «Ниве», остановившейся посреди улицы самой первой. Николай попытался сосчитать прибывших, но точную цифру определить так и не смог – они все выглядели одинаково, а замереть на одном месте или, скажем, построиться в шеренгу им в голову не пришло.
– Смотри, – шепнул Игорь.
Из концевого КАМАЗа начали вытаскивать широкие и плоские зелёные ящики, сразу же переносимые в тень, к дальней от них стороне улицы.
– Оружие?
– Скорее всего…
Чтобы не привлечь к себе лишнего взгляда, они присели за высоким подоконником на корточки, внимательно следя за происходящим внизу. Наличие бинокля и пулемёта превратило бы эту сцену в пародию на кино «про разведчиков» – но ни того, ни другого, разумеется, не было.
Имелись две совковые лопаты, которые на «масатоп» походили слабо.
Зато у деловито расхаживающих боевиков явно имелось многое. По крайней мере четверо носили за спинами гроздья гранатомётов или другое тяжёлое оружие, остальные – нормальные «Калашниковы». Николай отметил, что оружие, явно тяжёлое и неудобное, им даже не пришло в голову оставить в машинах – каждый имел его под рукой. Командиров удавалось отличить только по манере держаться и разговаривать, но каждый раз они тут же опять сливались с остальными. Единственным исключением был высокого роста, очень крепко сложенный бородач, с небрежной лёгкостью таскавший за спиной на одном плече ручной пулемёт, а на другом – какую‑то короткую трубу, похожую на инженерский тубус. В отличие от большинства других, он не носил на голове зелёной повязки. Её заменял косой, защитного цвета берет с невнятной кокардой спереди.
Увлёкшись наблюдением, они слишком поздно обратили внимание на шаги поднимающегося человека, и только когда за спиной хрустнули керамзитные гранулы, Николай и Игорь вскочили на ноги, ухватившись за лопаты.
– Бездельничаете, дети шакала!? Я застрелю вас сейчас обоих!
Анзор выглядел достаточно зло и решительно, но слова его почему‑то не казались слишком серьёзными. Не застрелит.
– А ну, быстро, вон на улицу!
Они зачем‑то взяли лопаты с собой, но охранник заставил бросить их и почти бегом погнал ребят вниз, а потом к дороге. На выходе он задержался, пропустив пленников вперёд, и Николай подумал, что это, наверное, первый за всё время случай, когда Анзор, с автоматом не в руках, а висящим за спиной, позволяет кому‑то из русских приблизиться к себе на расстояние прямого удара. На улице, впрочем, ходили и стояли полтора взвода бойцов, и предпринимать что‑либо серьёзное в такой ситуации было бы глупостью. – You'd better watch out, buddy. They gonna need something. Just watch out. (Будь осторожнее, приятель. Им что‑то надо. Просто будь настороже (американский слзнг). )
Николай успел сказать лишь несколько слов, прежде чем Анзор подтолкнул его в спину, и они остановились перед несколькими стоящими чуть в стороне боевиками. Рот он закрыл вовремя. Чеченцы прервали свой разговор и уставились на них так, будто вообще впервые видели русских. Несколько секунд все молчали. Потом один из приезжих небрежно махнул рукой, произнеся расслабленным голосом короткую гортанную фразу, и Анзор прикладом влепил Николаю между лопаток. Ударом того швырнуло вперёд, и он едва удержался на ногах, выбросив руки перед собой. Рядом мотнуло тоже удержавшего равновесие Игоря, и только после этого охранник соизволил перейти на язык, хотя бы поверхностно затрагивающий вторую сигнальную систему, то есть на перемежающиеся матом команды идти туда‑то и делать то‑то. Чем они и стали заниматься, почти до конца дня. Погрузка и разгрузка. Постепенно к центру села стянулись ещё несколько человек из бывшей бригады бетонщиков, подгоняемые своими конвоирами, да и некоторые местные, не гнушаясь работой, впряглись в переноску мешков, ящиков и коробок. Не слишком организованный поначалу труд достаточно быстро приобрёл направленность. Насколько понял Николай, хорошо обмундированная команда собиралась воевать, и, согласно принципам, установленным ещё во времена викингов, возлагала на остающихся в тылу задачу обеспечения бойцов продовольствием. Оружие у них было своё. Самое интересное, что часть ящиков с «лишним» оружием явно оставалась в селе – то ли как плата за многочисленные мешки с картошкой, кукурузной мукой и прочим, то ли как запас на будущее. Забавненько… Ни на один такой ящик посмотреть вблизи не удалось, но они были явно фабричного вида и оставляли впечатление "настоящести". Внутри явно было что‑то полезное.
Шатаясь под тяжестью пятидесятикилограммового мешка с сахаром, Николай, пользуясь согнутой позой, попытался прочитать маркировку на одном из таких ящиков, поставленном на землю остановившимся передохнуть вооруженным мужиком – но тот, видимо о чём‑то догадавшись, злобно прикрикнул. Пришлось пройти дальше, не приостановившись и стараясь даже не глядеть в его сторону. Не дай бог глазами встретиться.
Несмотря на это, за несколько часов работы у всех появилось немало возможностей как следует рассмотреть прибывшую в село команду. Стараясь всё же не особо сверкать взглядом, а побольше смотреть в землю и шаркать ногами, и механически перетаскивая один мешок за другим в нутро бездонного КАМАЗа, Николай раз за разом видел вокруг себя лица и фигуры бойцов, похожих друг на друга как две капли воды. Такое ощущение, что они все были родственниками. Примерно одинакового роста, схожего телосложения, все без исключения – черноволосые, если судить опять же по одинаковым бородам. Некоторые были бриты наголо, но бороды носили точно такие же, как и остальные – достаточно короткие, аккуратно подстриженные овалом или двумя остриями чуть расходящимися в стороны. Цвет глаз разглядывать было бы глупо, да и мало кто, кроме женщин и милиционеров, вообще обращает на это внимание – но Николай не сомневался, что все они окажутся карими.
В принципе, по некоторым параметрам моджахеды были похожи и на него самого, но список общих черт кончался очень быстро – за ростом, да цветом волос и глаз. До средне‑, го веса наблюдающих за его работой вооруженных мужчин он недотягивал килограммов двадцать, а ощущение собственной немытости, вшивости и оборванности на фоне чистых и ухоженных бойцов, с небрежной уверенностью таскающих на себе по десятку килограммов оружия и боеприпасов, переводило его в другую категорию с ироничной непреклонностью Майка Тайсона, в два часа ночи приглашающего «Мисс Чёрная Америка» в свой гостиничный номер попить кофейку.
Спасало всё‑таки проходящее в виде какого‑то фона иллюзорное ощущение себя чужим, временно вовлечённым в происходящее человеком, который на самом‑то деле вовсе и не заморенный раб, а уверенный и готовый к схватке нелегал во вражеском тылу. Это ощущение было бы смешным, если бы не имело своим результатом совершенно недвусмысленные плюсы – в первую очередь, возможность держать себя в настоящей, а не только воображаемой готовности, непрерывно прокачивая через оперативную память информацию и готовя мозги и мышцы к тому шансу, который в любой момент может представиться. Бывший студент‑старшекурсник, ни разу не попадавший в подобные переплёты и еще пару месяцев назад даже не представлявший себе, что такое вообще может с ним когда‑либо произойти, Николай всё же был уверен в своём психическом здоровье. Пока он осознавал реальное положение вещей и свои реальные шансы, всё было нормально. Воображение в данной ситуации являлось всего лишь инструментом, облегчающим давление обстоятельств на психику, тогда как само его поведение контролировалось совершенно другими механизмами. В своей способности не дать мозгу соскользнуть в сладость иллюзорного мира, где всё хорошо и спокойно, он был уверен. – Давай, сука русская! Быстрее! Быстрее! Если оскаленный «воин аллаха», размахивающий руками, как разминающийся перед кролем пловец, считал, что парой убогих слов способен оскорбить второй месяц живущего в рабстве человека, то он заблуждался. С этим заблуждением, к сожалению, сочетался висящий на плече автомат и полная готовность отвесить нерадивому русскому несколько пинков – безнаказанных, потому что ожидать какого‑то недовольства со стороны раба было бы смешно, а остальные вокруг были свои. Поэтому Николай внял реальной угрозе и постарался побыстрее проскочить мимо чересчур внимательного бойца, изображая если не усердие, то во всяком случае подчинение.
Этот моджахед был точно таким же, как и все остальные, но вот в трёх метрах от него, в особняком стоящей группе, не вовлечённой в общую муравьиную суету, стоял тот самый здоровяк, которого они с Игорем видели ещё из окна. Похоже, он куда‑то на время отходил, потому что не первый уже час мотавшийся здесь Николай близко наткнулся на него впервые. В этот раз никакой возможности рассмотреть интересного типа не было, и Николай, наоборот, попытался пройти мимо побыстрее – равно как и оказаться чуть подальше, возвращаясь за очередным мешком. Зато за несколько следующих ходок ему удалось уловить немалое количество интересных деталей. Наиболее важной из них было то, что говорить на местном языке богатырь не умел, что заставляло его использовать язык Шекспира и Маклина. Впрочем, и тот не был для него родным. Акцент звучал бы даже забавно, если бы не был настолько неприкрыто восточноевропейским. Этим Недостатком Николай страдал и сам, поэтому деревянность произношения, встреченная в таких необычных обстоятельствах, заставила его сморщиться от злости. «Поляк или чех» – решил он через несколько минут, уловив несколько не особо связанных друг с другом фраз, перемежающихся мычанием и «эканьем», иллюстрировавших подбор слов. Как обычно, ему захотелось закончить фразу за явно мучающегося человека, но обстоятельства этому явно не способствовали.
– Mne‑e… I guess it will be enough for our… Mne‑e… Field period… What are you saying? (Ну… я думаю, этого достаточно для нашего… выхода в поле… Что ты сказал? (англ.) 
Вскоре знание английского продемонстрировал ещё один человек в прибывшем отряде – но тот, во всяком случае, был явным чеченцем. Минут за пять хождения взад и вперёд с бугристыми мешками выявился второй столь же образованный местный житель, говоривший по‑английски почти свободно, что заставило Николая отказаться от неудачной идеи невзначай проявить собственные языковые способности.
К этому моменту до него дошло, что ни один житель бывших так называемых «стран народной демократии» не стал бы мучиться так сильно, поскольку наверняка владел русским лучше, чем английским. После распада Советского Союза знать язык тиранов и оккупантов в резко осознавших свою национальную самобытность странах стало почти неприлично – но в данной ситуации любой, кто учил русский хотя бы на уровне школьной программы, предпочёл бы для общения именно его. Из тех чеченцев, кто был старше десяти‑двенадцати и младше семидесяти лет, русский знали почти все.
Западный немец? Скандинав? Албанец? Ни разу в жизни не встретив албанца, Николай понятия не имел, как может звучать албанский акцент, поэтому плюнул на свои попытки опознать персонажа, сразу ставшего менее интересным. Пересыпанных меканьем фраз из разговора было ему вполне достаточно для того, чтобы понять, что иностранец не выделяется в отряде ничем, кроме несомненной физической силы. В го же время ему недоставало ауры мужской агрессивности и уверенности в себе, присущей всем без исключения кавказцам – так что и для местных он был, скорее всего, просто экзотическим «братом по оружию». Или наоборот, оплатившим своё участие в войне любителем экзотики. Хрен его знает. Это он сейчас такой чистый и сильный. Посмотреть бы на него после встречи с нашими…
Несмотря на всю трагичность собственного положения, Николай, так же как и большая часть остальных бойцов «Спарты», попавших в эту дыру, предполагал, что вся напускная вольность и самоуверенность чеченцев, вся их демонстративная презрительность к низшей расе – это лишь до поры, до времени. Было глупо сравнивать маленькую горную страну, угробившую собственную экономику непрерывной войной, с той огромной мощью, которую бывшая империя, пусть даже разваленная предательствами и коррупцией, могла обрушить на неё в любой момент – если бы только захотела. Почему она этого не хочет – это был другой вопрос, и вопрос больной, но ощущать способность России превратить мятежную «республику» в пыль, растёртую между катками авиации и пехоты, хотелось мучительно.
– Ye… Ye… I'll go, sure… (Да, да, конечно, я схожу… (англ.). 
Бородатый здоровяк, покивав в ответ на какую‑то фразу владеющего английским языком местного, поправил на плечах пулемёт и тубус и куда‑то направился. Николай как раз шёл навстречу, демонстрируя телодвижениями свою озабоченность исключительно попытками устроить груз на плечах поудобнее. Они разошлись буквально в паре метров, причём этот тип даже приостановился на мгновение, давая ему пройти. Чеченец никогда бы так не поступил.
Когда после очередной полусотни ходок с грузом навстречу ему попался Игорь, они, сманеврировав, благо никто не смотрел, начали таскаться от машин к домам вдвоём. Никто не придрался.
– Говорила мне мама, учи английский… – пробурчал любитель штанги и спортивной медицины, отряхивая плечи от мучной пыли в ту минуту, когда они, расслабленно волоча ноги, плелись за очередной порцией.
– Без разницы. Здесь это без разницы.
Игорь был одним из немногих бойцов его бригады, не относившийся к «тяжёлой артиллерии», как внутренние шутки Первого Меда обозначали людей, знающих английский на уровне «I am a table» и неспособных подняться выше, несмотря на все свои старания. И в данной ситуации он был прав. Ранее непонятный местным язык был нужен самим пленникам, и тот факт, что кто‑то его здесь, оказывается, знает, следовало обдумать в более спокойной обстановке. А вот лишний раз обращать на себя внимание в их положении было неразумно. Полезнее для здоровья было молчать в тряпочку, стараться быть незаметными и ждать момента. А пока работать.
Было даже удивительно, какое количество явно цепных вещей переходило из рук в руки без видимого учёта, расписок или чего‑то подобного. Мешки, коробки и ящики не кончались очень долго. Уже начинало темнеть, когда движение замедлилось, и всё больше людей начало ходить от машин к домам и обратно не с ношей, а просто так, убивая время, а другие просто стояли покуривая и наблюдая за работающими. После того как движение остановилось совсем, расползающихся в разные стороны обессилевших русских почти беззлобно погнали прочь – в сторону дома, где они проводили ночи. По пути никто не разговаривал, да и дорога была короткая, и лишь в самом конце дороги Игорь всё же неосторожно произнёс пару коротких английских фраз в опасной близости от Анзора. Николай напрягся – само существование непонятного языка местные воспринимали со злобой. Но повезло, всё обошлось. Им дали сходить «до ветру», выдали бачок с кукурузной кашей и в течение пяти минут загнали в подвал с мисками в руках.
– Игорь, ты бы поосторожней всё‑таки, – заметил Николай, когда треть перекочевавшей из бака в миски каши была заглочена, что ненадолго приглушило ноющую голодную боль в желудках. – Я тоже обратил внимание, что их только двое, но числительные – слишком простая вещь, а Анзор – боец бдительный. Старайся в похожих случаях использовать менее тривиальные слова.
– Например?
– Ну… Couple. Pair. Такого типа. А то «one‑two‑three» все ещё с детских песен наизусть знают.
– Да ладно тебе…
Николай пожал плечами. Может, и ладно. А может, и нет. Но переборщишь с осторожностью – про себя назовут трусом. А недооценишь лишнего свидетеля обмена непонятными фразами – получишь по затылку. Просто для профилактики. Русский язык считается единственным, в котором есть идиома «Больно умный!». Но многим людям такие идиомы и не нужны, это просто один из принципов, по которым они живут.
Вначале вообще почти смешно получилось. Когда они только начали с Игорем перекидываться короткими замечаниями на английском, состоящими на две трети из рэперских междометий, Хамид, уловив что‑то непонятное, поинтересовался, что они там такое болтают no‑свиньи. «Латынь, – объяснил со вздохом Шалва. – Все врачи обязаны по‑латински говорить, иначе из института выгоняют. Вот и повторяем». Удивление на лице конвоира было почти детским и только через пару минут сменилось на злость. Он, видимо, всё же понял, что над ним смеются. Позже Николай, поразмыслив, пришел к выводу, что кавказец просто решил, что такого языка нет и быть не может. А вообще Шалва молодец, лишнее напоминание о том, что они медики, может оказаться полезным. Глядишь, и выпадет день‑другой более квалифицированного труда.
– Ну что, объявляем вечерний военный совет? Игорь, судя по звукам, доскоблил свою кашу и теперь
вгрызался в кисловатую корку лепёшки. Вокруг бубнили голоса тех, кто пришёл с работы раньше, и разговаривать можно было без большой опаски. Всерьёз теоретические упражнения их четвёрки всё равно никто уже не принимал, даже молодые. Слишком долго это всё уже длилось, и слишком долго не появлялось никакого просвета.
– Погнали… Шалва, Шура, сползайтесь.
Они сползлись. Света в подвале уже почти не было, и искать друг друга на заваленном тряпками полу приходилось на ощупь. Глухо звякнула отставленная недостаточно далеко в сторону пустая миска, кто‑то из парней ругнулся.
– Итак, господа военнопленные. Что мы имеем сегодня на повестке дня? Новости, слухи‑сплетни, изменение режима конвоирования, закаченный в канавку гранатомёт?
– Звиняйте, хлопцы, бананьев нема.
– Не согласен. Под бананьями можно сегодня понимать то, что на шесть человек, бредущих до дому, до хаты, пришлось всего двое охранничков. И что на посту не оказалось Андарбека с его собакой Баскервилей. Мораль?
– Мораль в том, что в кишлаке полурота бойцов, которые с удовольствием развлеклись бы с нами, вместо того, чтобы отправляться на встречу с федералами. И Турпал с Усамом понимают это на все сто, поэтому и расслабились. А Андарбек – фуфлогон, просто свалил поглазеть на героев. Может за это и огрести от своих, если у тех будет почему‑то плохое настроение.
– Не будет. У меня оно испортилось сразу, как я этих ребят увидел. Круто выглядят.
– Круто…

, – У меня брат двоюродный в армию пошёл. Дохляк‑дохляком. Ему и с одним таким не справиться.
– Мда…
Все помолчали.
– Ну ладно, уйдут они завтра, и что тогда? Нас в последнее время гоняют на работы группами по двое‑трое, причём от самой работы это никоим образом не зависит. Так?
– Так. Мне тоже показалось. Такое ощущение, что это их внутренние политические разборки. Дескать, если ты меня уважаешь, то получишь на одного работягу больше. А ты – завтра. И так каждый день.
– Верно. Но это не всё. Вторым моментом можно считать то, что двух или трёх человек вдесятером сторожить смысла нет, и на самом объекте нас охраняют сейчас заметно слабее, чем раньше. По дороге с ночлежки или обратно – чуть лучше, потому что приходит кто‑то вроде разводящего. Плюс Андарбек на периметре. Это, мне кажется, некоторый прогресс. Но вот что из этого можно получить…
– Это зависит.
– Молодец. That depends. Если в нашу двойку‑тройку попадают Тяпа или Саня, то можно расслабиться и работать до упора, не глядя даже в сторону сияющего Казбека. Эти ребята не побегут, даже если мимо них с барабанами и тамбурмажорами будет маршировать Таманская дивизия.
– Не надо так. Им здорово досталось.
– Нам всем здорово достаётся. Но мы не говорим слово «хозяин» с придыханием.
– Прекрати. Всё равно не надо. Табу.
– Ладно. Табу. Поехали дальше.
– Давай.
– Это зависит также и от того, кто на вассере. Если Анзор – можно, опять же, расслабиться. Он шансов не даёт. Не стоит даже и пытаться. Другое дело – некоторые прочие. Умалт, например, явно ширяется. Зрачочки плавают, слюнка течёт… И опять другое дело – если где‑нибудь поблизости видели Турпала. Бр‑р‑р…
– Вот именно. Бр‑р‑р. Странно вообще: что человек вроде него делает в этой дыре? Видно же, что отличается, например, от Усама. В любой банде мог бы карьеру сделать, а сидит здесь. И никто ему, вроде, это в упрёк не ставит. Какую‑то непонятную функцию он у них выполняет.
– Контроль за лояльностью?
– Умное слово вспомнил какое…
Николай усмехнулся, умные слова вроде этого в их разговорах встречались всё реже.
– С лояльностью у них здесь всё в порядке. Примеры нужны?
– Нет. Я сам могу полдюжины навскидку привести. Поставь нас с тобой посреди села без охраны – одни клочки полетят.
– Полетят… Дождёмся ли мы, интересно, возможности пройтись по этому селу с автоматами?… Поливая по сторонам от пуза. И положив сверху на гуманность и права человека. Как они.
– Как они… Дождёмся уж как‑нибудь… Шалва, тебе никаких авансов так и не делали?
– Не‑а… Только всякие слова говорили про меня, да про моих родственников, да про их деньги. И где они их видели, и в какой форме, и по сколько раз каждую купюру. Если бы я четыре года в России не прожил – не сдержался бы, честное слово.
– Такое ощущение, что для них удовольствие ощущать себя большими и сильными на нашем фоне значит гораздо важнее каких‑то там денег…
– Ну, не скажи. Деньги – они где‑то там. А мы – конкретные, и здесь.
Посмеявшись, компания начала расползаться по сторонам, устраиваясь на ночь. Зарываясь в свитера и положив под голову рюкзак, Николай уже сонно додумывал остатки каких‑то мыслей. Ему пришло в голову, что Умалт не ширяется в основном значении этого слова, то есть не вводит наркотики внутривенно. Скорее всего, покуривает. Что там по фармакологии было на эту тему? Ох, слишком давно это было, и слишком поверхностно. Если течёт слюна… Все местные растительные наркотики, как бы они ни назывались – гашиш, ханка, конопля, маковая соломка, – все они есть производные старого доброго опия. Опиатные рецепторы как‑то сопрягаются с симпатикой или парасимпатикой, вот слюна и течёт. А вот увеличивается ли мышечная сила, потеет ли кожа, позволяя выскользнуть из захвата…
Чёрт его знает. Теория здесь не значит ничего. Разве что можно предсказать, что к боли такие люди малочувствительны – значит, при попытке что‑то устроить надо не сгибать, а ломать конечность. А после неё шею. И уходить. Домой… И страшно пытаться, и надо… Дома мама. Трамвай, заворачивающий с Петропавловской на Льва Толстого, хрустящий белый халат, доставаемый из сумки… Как всё далеко, просто тысяча лет… Страшная сшибка в центре до‑джо, под взглядами трёх десятков пацанов, не прощающих неумения, с бокеном против двух копейщиков, когда темпа едва хватает, чтобы уводить от ударов корпус, откручиваясь то от одного, то от другого. Копьё – единственный вид доступного крестьянину оружия, представляющий опасность для самурая… Ко наримасита… Пусть так и будет… Пальцы девятнадцатилетнего Горячева, второй гитары мира, перебирающего струны в невероятной скорости двух ведущихся одновременно мелодий фламенко, почти не касающихся друг друга… Неужели этого не будет уже никогда?… А умереть за это можно. Но не сейчас. Завтра. Всё. Сон…

Семь

Это случилось, наверное, в самом начале сентября. Ни у кого из их компании не уцелело календариков – и в том, какое нынче число, мнения расходились дня на три‑четыре. Как спросить «Какое сегодня число?» ‑– Николай уже выучил – «Ху тиирах джиалла?», но ответы местных на этот так ни разу и не заданный им вопрос наверняка разнились бы от ещё более или менее вежливого «шинар» (вторник) до просто «таксан» – «сегодня». Впрочем, какая разница?
Если от времени суток ещё что‑то зависело, если часами определялась работа, еда и сон, то число не значило ничего. Смысла ждать конца вахты, расчёта и триумфального отъезда домой со значком ударника на лацкане обтрёпанной строевки – не было, и не могло быть.
В день, когда впервые совместились все возможные параметры, составляющие понятие «шанс», Николай работал вдвоём со стоматологом Шалвой в одном из домов на восточной окраине села. Работа была не особо тяжёлая: керамзит да стяжка, но зато бетонный раствор приходилось делать самим, причём небольшими порциями, чтобы он не застыл, пока они затаскивают носилки на второй этаж, заливая и разравнивая очередную ячейку сетки из выложенных на подушку реек.
Конвоир в течение дня у них был один. В принципе, большой новостью это не стало – случалось такое и прежде, но до сих пор каждый раз что‑то другое заставляло Николая смотреть в пол, чтобы охранник не мог прочитать его мысли. В этот раз на страже был Хамид, и вонючий сладкий табак, который он курил, держал его в состоянии блаженного расслабления. Выработанный временем автоматизм не давал ему выключиться окончательно, и время от времени конвоир совершал достаточно сложные действия, подсказываемые ему подкоркой: изображал лицом напряжение, когда работники выходили во двор к корыту с раствором, поднимался к ним на этаж, пару минут расслабленно наблюдая за их трудом из дальнего угла, и так далее. Уходил он не оглядываясь и бормоча себе под нос что‑то неразборчивое, но спокойное.
– Он не получка, не аванс… Он выпадает, знаете ли, только раз… – напел Николай вслух в начале дня, как только осознал, что проводивший их до объекта Анзор окончательно «ушел». Шалва покосился и молчал, наверное, минут десять. К этому моменту Николай сам перестал напевать и начал потихоньку пропитываться напряжением.
– Турпала в округе с утра не видел? – поинтересовался грузин.
– Типа, «зайца не видали»?

Шутка прозвучала натянуто, и Николай, пожав плечами, просто сказал:
– Нет, не видел.
Работа была слишком нудная. Она не затрагивала мозг и оставляла массу времени на размышления о сложившейся ситуации. Если бы рядом находился Игорь, было бы, наверное, легче. Николай почему‑то всегда полагал, что если уж им удастся бежать, то либо всей четвёркой, либо в паре с Игорем – но где тот сейчас находится, он не имел никакого понятия. Шалва, несомненно, был хорошим и славным парнем, но как напарник… Слишком худой, слишком сутулый; слишком, пожалуй, пропитанный интеллигентностью. Из тех грузин, которые становятся художниками и поэтами, а не бойцами.
– Шалва… – тихо позвал он.
Парень обернулся. Лицо бледное, губы сжаты.
– Ты как думаешь, можно что‑то?… – Николай оборвал фразу на полуслове
– Мы столько времени говорили о таком случае… Но если поймают…
Они оба помолчали. Если поймают – могут и убить. А могут и чего хуже придумать, в этом сомневаться не приходится. Николай не столько боялся смерти в прыжке, на лету, сколько страшился мучений и осознания безвыходности. Как, наверное, каждый человек – но от этого не становилось легче. Он вовсе не был уверен в себе. Сейчас все те разговоры, что они вели в тёмном подвале, отходя после работы и пытаясь игрой ума и грубыми шутками расшевелить закостеневшие от усталости мозги, – казались далёкими и ненастоящими. А ситуация была здесь, под носом. Разговаривать – это одно, а вот действительно совершить что‑то, рискуя при каждом неудачном движении нарваться на пулю… Да и справиться с вооруженным бойцом – это лишь первый этап, потом надо будет уходить далеко и быстро, а куда – не очень пока ясно. То, как называется это проклятое место, до сих пор не удалось выяснить никому.
– Шалва! ‑А?
Они разогнулись одновременно, оглядывая друг друга с головы до ног.
– Шалва, я как‑то не спрашивал. Ты в какой группе на спорт ходил? В «спецназе»?
– Нет, в общей.
– Бегать много приходилось?
– Ну, случалось иногда.
– Тогда на старт…
Это была просто концовка анекдота, сказанная, чтобы снять напряжение. До старта было ещё полдня. Как оно обычно и бывает, в этом были свои хорошие стороны, но и свои плохие. Даже уже вроде бы решив рискнуть, Николай всё еще не до конца убедил сам себя в неизбежности такой попытки, он не был твердо уверен, что сумеет скомандовать «Пошёл!» самому себе. Подсознание, видимо, искало весомые причины не рисковать, а остаться в уже устоявшемся статусе. Но если слушаться подсознания безоговорочно, то превратишься в обезьяну. Или в безропотную рабочую лошадь. Постепенно, конечно…
– Подержи лопатень…
В оставшуюся половину дня Николай пытался напомнить телу вколоченные в мышцы комбинации движений. Получалось вроде бы нормально – но это всё теория, опять теория… Ни в одном до‑джо, какой бы продвинутый сенсей в нём ни преподавал, не будут использовать в качестве учебного пособия автомат Калашникова. Но автомат – это данность. На одном его конце находится обкурившийся гашишем враг, а на другом, «рабочем» – тот, кто очень хочет домой. К маме в том числе. Знаете, какое самое опасное место на земле? Это место между матерью и её ребенком. А с какой именно стороны опаснее – это в каждом отдельном случае определяется способностями обоих. Мама у Николая была в своё время альпинисткой, но бить человека по голове совковой лопатой ей, наверное, никогда не приходилось. Сам он драться умел, но сейчас не менее полезным оказалось бы умение лазать по горам. Вот ведь ирония…
– Давай ещё раз подумаем чуточку.

Не стараясь выровнять дыхание, Николай забрал у Шалвы лопату и несколько раз крутанул её вокруг себя.
– Анзора нет. Турпала не видно. Нас охраняет один из двух самых слабых бойцов команды. Мы на краю села, причём на том краю, на котором нужно. Так?
– Так.
– Что в минус?
– Автомат.
– Отберу я автомат, как ты думаешь?
– Легко сказать.
– Угу…
Двигалось Николаю вроде бы легко, но как оно будет на самом деле…
– Подстрахуешь меня? Лопатой по башке, знаешь ли… Радикальное средство.
– Понял…
Шалва облизал губы. Тоже нервничает. Слишком много времени у них было, это тоже плохо. Лучше бы как на экзамене: проснулся, пошёл, сдал. Пережёвывать же внутри себя одни и те же мысли столько времени не есть приятно. И не есть полезно. Ладно. Ко наримасита.
По их подсчётам, до конца рабочего дня оставалось часа полтора, когда Хамид загремел на первом этаже ведром, допивая остатки воды и шумно отплёвываясь. Время было почти идеальное – достаточно близко к наступлению темноты, и в то же время дающее небольшую паузу до того момента, когда беглецов начнут искать. Если, конечно, им удастся пройти хотя бы первый этап…
Заготовленная для стяжки порция раствора медленно загустевала в корыте, и Николай с Шалвой почти машинально шуршали гранулами, перегоняя керамзит с место на место, в ожидании момента, когда охранник заглянет к ним с очередным визитом вежливости. Тот, однако, не торопился и продолжал бурчать и фыркать внизу, изредка вставляя в свой монолог несложные русские междометия. Бывшему бригадиру пришло в голову, что вода кончилась, а пить охраннику наверняка хочется, поэтому Хамид может соблазниться мыслью разнообразить свой рабочий день и пригласить посторожить их кого‑нибудь ещё, пока сам он ходит, предположим, по воду. Не желая думать о такой возможности и со стыдом осознавая, что она вызовет у него даже некоторое облегчение, Николай громко и отчётливо произнёс фразу из середины «Гуадеамуса»: «Vita nostra brevis est, brevi fineetur», после чего перестал шуршать лопатой и застыл. Шалва последовал его примеру и занял позицию метрах в полутора справа. Результат был именно такой, на который он рассчитывал. Ещё пару раз шумно сплюнув, Хамид начал с кряхтением подниматься по лестнице. Когда опухшая рожа бойца Аллаха появилась в тёмном дверном проёме, Николай постарался придать лицу робкое и просительное выражение, одновременно уронив лопату себе под ноги. Хамид остановился, не выходя из‑под косяка, и задал какой‑то короткий вопрос. Через секунду он понял, что сказал это по‑чеченски, и переспросил: «Чего надо?».
– Ситсурей симас! (Дословно – «Поступаю невежливо!» (яп.) Вводная фраза, аналог русского «Простите…».) – с такой же робкой интонацией сказал русский раб, протягивая к нему пустые руки.
–А?
Хамид сделал всего полшага навстречу, по‑прежнему демонстрируя лицом недоумение и непонимание происходящего, но этого Николаю хватило.
Надо отдать Хамиду должное – как бы расслаблен он ни был, но отреагировал почти мгновенно, пытаясь одновременно отшагнуть назад и дёрнуть руку к висящему на плече автомату. Если бы он ограничился только первым, то, возможно, и сумел бы вписаться в дверь спиной, рискуя рухнуть с начинающейся в метре позади лестницы, но это ему почему‑то в голову не пришло.
Николай взял его на «катагаиши», палочку‑выручалочку начинающего рукопашника. Вцепившись ногтями в ложбинку за мякотью большого пальца свободной руки конвоира, он изо всех сил закрутил своё тело вправо – и тут же, боясь, что сил для завершения приема может не хватить, пошёл в обратное движение, переставив ноги и изломив кисть в кругообразном развороте, имитирующем движение вводящего весло в воду байдарочника. Хамида швырнуло вверх, он почти подпрыгнул, перевернувшись в воздухе и тяжело рухнув набок, до самой земли провожаемый захватом Николая.
Хэкнули оба, и сопровождавший падение громкий хруст остался почти неслышным. Это мог бы быть и керамзит, и сломавшиеся от грубо проведённого приёма кости предплечья – но останавливаться, чтобы прислушиваться, было некогда. Следующим движением он выломал упавшему руку из плечевого сустава, а ещё через полсекунды оказавшийся рядом Шалва с громким шипением рубанул лопатой Хамидову шею. Выдув ртом целую вереницу слюнявых пузырей, Хамид прогнулся, пару раз дёрнул ногами и затих. По‑прежнему не отпуская хватку – один на кисти лежащего, другой на рукояти лопаты, – студенты, когда‑то посвятившие себя самой гуманной профессии, переглянулись. Затем Николай разогнулся, потрогал упавшего за шею, немного пошарил пальцами и отрицательно покачал головой. Пульса не было. Только после этого Шалва вытянул совок лопаты, прижимавший шею убитого к земле наподобие рогульки змеелова, и выпрямился, оглядываясь на дверь.
– Уф‑ф…
Николай, честно сдавший в своё время полагающиеся зачёты на соответствующие разряды, всё это время, оказывается, не дышал. За такое перворазряднику вставляют больших пистонов – но сданный зачёт лежал прямо перед ними, медленно остывая, поэтому укол недовольства собой был мимолётным.
Теперь автомат. Ремень зацепился за пуговицы на рукаве убитого, и отдирать его пришлось с силой. Рука Хамида вяло соскользнула с потёртого ложа, и Николай не сумел побороть желание ещё раз проверить пульс на его шее. Нет, всё нормально.
– Магазины.
Стоматолог вылущил изогнутый чёрный магазин из нагрудного кармана лежащего и начал шарить по другим. Стоя у дверного проёма со взведённым автоматом в руках, Николай смотрел на товарища, деловито переворачивающего труп и выкладывающего на бетон всякую мелочь. Спички. Жестяная коробочка – видимо с табаком, несколько автоматных патронов россыпью по карманам. Короткий выкидной нож. Всё.
Так же молча и слегка пригибаясь, Николай обошёл все окна на этаже, разглядывая окрестности. Вокруг было тихо. Шалва, отодвинув свою добычу в сторону, уже копал той же самой лопатой аккуратную ямку в керамзите. Лезвие её было чистым, хотя на шее Хамида, теперь смотрящего застывшими глазами в дальний угол, багровела синюшная полоса подкожного кровотечения. Почти колющий удар тупой совковой лопаты, с силой опущенной сутулым грузинским интеллигентом на шею профессионального вояки, не прорубил кожу, но явно сломал пару позвонков. Поэтому, наверное, Хамид и умер так быстро.
Вдвоём они споро и деловито, в полном молчании, уложили тело убитого в окопчик, вырытый в застилающей комнату керамзитной подушке, и, выровняв рейки, начали забрасывать его шлепками уже суховатого цементного раствора. Работа продвигалась быстро, и, замазав пол вровень со сделанной частью комнаты, они тут же передвинули рейки дальше, используя весь раствор без остатка над уже нормальным керамзитом.
В последние месяцы им редко когда приходилось работать в таком темпе, но опыт сделал своё, и отличить тот участок, где под слоем бетона покоился труп Хамида, от соседних было теперь невозможно. Бетон такой марки застывает часов за шесть. Поднявшись и рассовав по карманам ненужные теперь Хамиду мелочи, Николай и Шалва на секунду застыли в углу комнаты. Переглянулись. Где‑то треть пола оставалась ещё не залитой, но корыто для раствора уже опустело. Для заглянувшего сюда логично будет предположить, что они просто закончили работу и ушли. Уже идя к двери, бригадир бетонщиков приостановился и быстрым движением пальца вывел на краю бетонной отливки пару устаревших скорописных иероглифов. «Советский Союз», «Страна от востока до запада». Уходя, он улыбался. Думайте, ребята.
Темнеть начало почти сразу после того, как они выскользнули за пределы села, и последние, уже редко стоящие дома исчезли за кустами, буйно разросшимися на спускавшемся к реке откосе. Похоже, что висевшее целый день в воздухе напряжение сжало нормально идущее время, оставив до заката меньше минут, чем предполагалось. Но теперь они бежали молча и сосредоточенно, метрах в трёх друг от друга, каждые десять минут передавая в протянутую руку отчаянно мешающий автомат. На пути к реке им не встретилось ни одного человека, и Николай, поначалу готовый в любой момент либо нырнуть в кусты, либо начать стрельбу, в конце концов счёл, что бежать дальше по камням с поставленным на боевой взвод оружием неразумно.
Постепенно они втянулись в ритм бега, перемежаемого козлиными прыжками через попадавшиеся время от времени валуны. Река петляла, как сумасшедшая, быстро заслонив от них чёртов кишлак – где всё ещё, наверное, работали остальные «спартанцы». Шалва бежал хорошо, балансируя руками и глядя прямо перед собой. Большого выбора среди возможных направлений побега не имелось, и они сразу же ринулись вниз, вдоль по течению реки, стремясь покрыть как можно большее расстояние до того, как стемнеет окончательно.
Очень быстро Николай понял, что такой бег не имеет ничего общего даже с теми стайерскими дистанциями, которыми гордились «ориентаторы» Первого Меда. Группа спортивного ориентирования – вещь для студента удобнейшая: можно почти не ходить на сами занятия по физподготовке (которые, кстати говоря, ведутся в их мединституте вплоть до пятого курса). Сдать бассейн, плюс кроссы на время, плюс силовые комплексы – и свободен. Но зато большую часть выходных ориентаторы проводят в лесах, в пределах двух‑трёх часов на электричке от метро «Девяткино» или от Балтийского вокзала, стремясь уложиться в верхнюю десятку, в верхнюю тройку дистанции, попасть в сборную, сдать на разряд. А для этого нужно уметь бегать. И бегать много, не только по выходным. В Питере любят показывать институты Лесгафта (Санкт‑Петербургский институт физической культуры, готовящий тренеров и спортинструкторов) и Павлова в виде двух кукишей: один – пальцем вверх, изображающий непомерную ширину плеч спортсменов, и один – пальцем вниз: громадная голова на тщедушном теле. Раньше Николай считал, что его способность легко пробежать восемь‑двенадцать километров по карельскому лесу с компасом и картой несколько приближает его к «настоящим» спортсменам, но здесь явно была не Карелия. Чёртовы камни цеплялись за ноги, заставляя постоянно спотыкаться, а крупные валуны выскакивали из сумерек всё более и более неожиданно, так что дыхание сбивалось от каждого прыжка. Весящий уже килограммов пятнадцать автомат бил по бедру, мотаясь из стороны в сторону, и пристроить его так, чтобы он хотя бы не мешал бежать, оказалось невозможно. Попытка применить нормальное стайерское упражнение – исполнение «про себя» какой‑нибудь ритмичной и глупой песни с повторяющимися словами, вроде «Ясный мой свет», оказалась неудачной; после пары попыток хотя бы минут пять продержать какую‑нибудь другую мелодию в голове, Николай мысленно махнул рукой. Оставалось только бежать.
Несколько раз они сходили с галечного берега и пробегали метров пятьдесят, шлёпая по щиколотку в ледяной воде. Иногда наоборот – уже неразличимые в темноте фигуры выбирались на свободный от кустов участок откоса, срезая очередной изгиб реки. В паре мест, где течение воды в русле становилось почти незаметным, они переходили ее вброд, держась за руки. На сухих участках Шалва время от времени передавал Николаю автомат и на бегу растирал между ладонями хлопья табака, щепотью доставаемые из кармана, обсыпая себя и камни под ногами.
Когда человек бежит, он не слишком много думает. Спортивное ориентирование является редким исключением – бегающий, как укушенный пчёлами Винни‑Пух, но полностью отключивший мозги ориентатор далеко не уйдёт. Но когда направление задавалось такой примитивной вещью, как разбитая на грани набережная Малой Невы или неизвестно как называющаяся река, текущая сквозь темноту, думать было не о чем. Надо было просто бежать и бежать, стараясь забыть про уже подступающую усталость. Ритм бега был выматывающим, ненормальным. То и дело приходилось приостанавливаться и вглядываться себе под ноги или вперёд. В один из моментов, когда слабо светящий месяц полностью ушёл за ползающие по небу невидимые облака, Николай все‑таки не удержал на бегу равновесие и так здорово приложился о камни, что правая рука онемела от самого плеча. Шалва услышал шум и, уже успев отбежать вперёд, вернулся, помог подняться.
– Спасибо, – одно слово он всё же сумел буркнуть, прервав на секунду своё шипение. Боль была неслабая. Больше слов они не тратили, продолжая бежать молча, тяжело и со свистом дыша. Извилины мозга выключались одна за другой, высвобождая ресурсы, позволяющие двигаться. Как умирающий от истощения организм отключает не слишком важные в данный момент органы в попытках сохранить мозг, так и поставленный в экстремальные условия мозг отключает – или, скорее, приглушает – немалую часть самого себя. Главными тогда становятся мозжечок и мышцы. Движение и его контроль. Зрение сузилось, выхватывая только несущиеся под ноги метры, слух отключился почти совсем, заменившись пульсацией несущейся по височным сосудам крови. В те немногие секунды, когда Николай осознавал себя целиком, он мог радоваться, что у него болят разрываемые нехваткой воздуха лёгкие, болят мышцы ног, забитые с трудом проталкиваемой сквозь себя кровью, но бока все еще молчат. Печень и селезёнка выдали всю накопленную кровь и пока просто ждут, когда расплавленные бегом эритроциты начнут умирать. Семь километров в день, от общаги химфарма до домика Петра Первого и обратно по тёмным набережным. Только вместо проклятого, оттянувшего все руки, мотающего из стороны в сторону «Калашникова» – спрятанные в рукаве нунчаки. Пригодилось, значит.
Шалва бежал тяжелее, и то, что они всё чаще переходили с бега на трусцу, а затем на расслабленный шаг, помогало уже совсем плохо. Автомат Николай окончательно забрал себе и теперь просто терпел, понимая, что стоматологу ещё хуже, чем ему самому. Сколько они бегут? Два часа? Три? И сколько это будет стоить, если перевести в километры?
То, что происходит что‑то ненормальное, Николай осознал не сразу. Они как‑то одновременно остановились, всхлипывая и озираясь по сторонам. Через секунду зрение сфокусировалось, и блуждающие по тёмному горизонту зрачки вперились в блеклое световое пятно впереди – там, куда они бежали.
– Машина, – вдруг произнёс Шалва почти нормальным, спокойным голосом. – Спереди идёт. За нами?
Николай не ответил, но потянул напарника вбок, к взбирающимся на галечный откос кустам. Судя по звуку, это действительно была медленно, натужно идущая машина. Над рекой, в абсолютной тишине, ее мотор был слышен очень хорошо.
– Завывает‑то как…
– Тише…
Мотор действительно выл неслабо, потом стало различимо и скрежетание, шуршание разбрасываемых колёсами камней, чих не справляющегося со своей работой глушителя. Раньше Николаю не приходило в голову, что обмелевшая часть русла реки, покрытая слежавшейся галькой, изредка перемежаемой камнями покрупнее, может служить дорогой для автомобилей. Впрочем, почему бы и нет? Ездили же раньше по булыжнику… Хороший полноприводной «джип» здесь вполне пройдёт. А вот кто в этом «джипе» может сидеть – это уже вопрос…
– Шалва! – шёпотом позвал он. ‑У?

– Дай второй магазин.
– Ты чего задумал?
– Угадай…
Поданный грузином рожок Николай засунул было за пояс, но там он мешал двигаться, поэтому пришлось переложить магазин в нагрудный карман строевки. Оттуда он тоже торчал, но тут уж ничего нельзя было поделать. Рёв мотора ощутимо приближался, и бочком‑бочком беглецы оттянулись в тень кустов. Николай ощупью перевёл автомат на одиночный огонь и дослал патрон в патронник. Лязгнувший звук оказался гораздо более громким, чем ему хотелось бы, но морщиться и передёргивать плечами было уже некогда. Машина выползла из‑за поворота реки, она шла как раз по их стороне, и в свете фар торчащие из гальки валуны отбрасывали прыгающие влево и вправо сдвоенные тени.
– Колян… Не надо, ты что…
Шалва, присевший, как и он, на одно колено, попытался взять Николая за плечо, но тот скинул руку коротким стряхивающим движением. Правая рука уже немного отошла, и её ладонь обхватывала теперь полированный деревянный приклад старого «Калашникова», ствол которого упирался в тёмное пятно над двумя раскачивающимися фарами.
– Сколько их там? – спросил он негромко, но стоматолог услышал.
– Не видно. Очень темно. Не надо…
Николай не ответил. Машина была уже метрах в двадцати. Выбрав точку чуть правее и на полметра выше левой фары – где, по его мнению, должен был находиться водитель, – Николай «повёл» её стволом. Свет выставленных на дальнюю дистанцию фар не достигал беглецов, лишь по ногам быстро мазнуло сеткой контрастных теней от корявых веток. Воя мотором на низкой передаче и расшвыривая в стороны гальку, автомобиль поравнялся с ними. Теперь было понятно, что это не «джип» и не вездеход, а обычная легковушка с низким силуэтом.
Машина прошла мимо, и в ту секунду, когда свет фар ушел в сторону, стало видно, что в кабине нет никого, кроме водителя. Одновременно Николай потянул спусковую скобу. Выстрел не потребовал от него почти никаких усилии, толкнув в плечо коротким и расслабленным ударом. Звука самого выстрела он так и не услышал, но зато машина сразу вильнула вбок и пошла юзом, выкинув в них целую струю мелких камушков, перемешанных с грязью. Потом она остановилась. Оба студента вытянули головы, но видно не было ничего. Машина пару раз дёрнулась на месте, двигатель взвыл, но тут же обороты упали до нуля и он, звучно рявкнув на захлёбывающейся ноте, заглох.
Крадучись, они с двух сторон подошли к машине. Могучий автомобиль оказался «Вольво»‑пикапом – выпуска, наверное, середины восьмидесятых. Было удивительно, что этот механизм мог ещё двигаться. Впрочем, как раз сейчас он неподвижно стоял, воняя сладким дымом и звонко щёлкая срывающимися в поддон двигателя каплями масла. Держа переведённый на автоматическую стрельбу «Калашников» наизготовку, Николай боком обошёл замерший «вольвешник». На заднем сиденье никого не было – да и сидений, собственно говоря, не было тоже, а на их месте оказались в беспорядке навалены какие‑то коробки и скомканные тряпки. Водитель, вроде бы держащийся за руль, навалился на левую дверь, и когда Николай нажал левой рукой на её ручку, просто вывалился наружу, нелепо взмахнув руками. Мёртв он был бесповоротно.
– Колян, ты обалдел! – тихо сказал Шалва. – Там – это одно дело, но здесь, просто так, случайного человека…
– Сколько у неё скорость была, как ты полагаешь? Вопрос молодого Николай счёл настолько дурацким, что
просто решил на него не отвечать, и сейчас вытаскивал тело убитого из машины целиком.
– Не знаю…
Шалва, видимо, растерялся от его хамства – или просто был сбит с толку вопросом.
– А я думаю, что километров двадцать в час. Может, двадцать пять. И это вверх по руслу. Вниз должно быть больше. Внутрь его. Помогай, чего стоишь!

Вместе они затащили тело через расхлябанную заднюю дверь и уложили на пол машины, раскидав мятые пустые картонные коробки без крышек. Помощь оказалась кстати, потому что сам Николай с таким быстро бы не справился – убитый весил килограммов восемьдесят, и поднять с земли даже половину туловища ему удалось с напряжением. Тяжёлая автоматная пуля вошла сидевшему за рулём кавказцу где‑то на пол‑ладони ниже ключицы, и крови снаружи почти не было видно – всё, видимо, ушло в средостение. Месяц как раз вылез наружу – и оскаленное лицо, украшенное густой широкой бородой, чуть ли не улыбнулось Николаю в лицо. Чтобы закрыть дверь, ноги убитого пришлось подгибать. Напоследок Шалва прикрыл его ворохом промасленной ветоши, составлявшей содержимое одной из коробок.
– Поехали.
Шалва по‑прежнему молчал, но заниматься этим Николаю было некогда. Перед тем как залезть на водительское место, он прислушался – всё было тихо, если не считать воплей лягушек. Эти орали так, будто звали милицию.
Усевшись, Николай первым делом выключил фары, а затем вывернул ключ замка зажигания. Со всеми своими осторожными подкрадываниями и осмотрами они провозились минуты три или четыре, и на дальнем свете аккумулятор мог уже подсесть. Чёрт его знает, насколько дряхлый у этого драндулета аккумулятор.
– Смотри! – вдруг сказал Шалва, с трудом вытаскивая из‑под задницы нечто, взблеснувшее в падавшем снаружи лунном свете.
– Погоди…
Выжав со всей возможной аккуратностью сцепление, Николай перевёл рукоятку переключения передач на нейтралку и мягко провернул ключ вправо. Мотор скрежетнул и замолк, оставив висеть в воздухе затихающую ноту.
– Ещё разок…
Отжав, а затем снова выжав сцепление, он попробовал снова, на этот раз чуть тронув педаль газа. Это сработало, и машина почти подпрыгнула на месте, издав дырой глушителя звук, который, наверное, заставил заткнуться лягушек в радиусе как минимум пары километров. Только тогда он включил фары и повернулся к напарнику.
–Вот.
Стоматолог держал на раскрытой ладони небольшой пистолет, выглядящий аккуратно и даже элегантно. Николай показал ему пальцем на «бардачок». Там, как он и надеялся, оказалась запасная обойма, пусть и всего одна.
– А ты боялась… – почти с насмешкой сказал он и щёлкнул пальцами. – Поехали. Держи пока всё у себя. И ради бога, поставь автомат прямо.
Шалва, кивнув, так и поступил. Убедившись, что сидит он ровно, Николай включил передачу и тронулся с места.
Как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Раздолбанный «Вольво», может, и привёл бы в ужас кого‑нибудь на полторы тысячи километров к северу, но, оказавшись в нужное время и в нужном месте, он внушал к себе искреннюю признательность. Подсветка приборной панели не работала, да и сама панель на четверть состояла из торчащих в круглых дырах жгутов проводки. Стрелка спидометра металась вправо и влево, поэтому скорость приходилось определять по ощущениям. Первые два десятка метров Николай вёл машину задним ходом, стараясь отползти подальше от реки, где был шанс завязнуть в иле, но грунт оказался плотным, и развернуться удалось без проблем. Через пару минут выяснилось, что люфт у руля превышает норму раза так в три – что было не удивительно, поскольку на каждой колдобине или куче камней машина брыкалась и рыскала, как бык под ковбоем.
– Давай, родимая… В сторону Швеции едем, напрягись…
Разогнавшись до такой степени, что можно было без риска включить вторую передачу, Николай то и дело подпрыгивал. Такими буржуйскими штучками, как ремни безопасности, покойный хозяин машины себя не отягощал, поэтому трясло здорово. Камни били в днище один за другим, но поскольку машина была чужая, то и бог с ними.
– Эх, хорошо едем!

Особенно крупный камень стеганул так, что зазвенели стёкла.
– Генацвале, ты что такой печальный, слушай, да?
Николай не испытывал никакого чувства вины перед лежащим сзади покойником – но ему, пожалуй, было совестно перед товарищем за резкость. Шалва такого не заслужил.
– Да нет, ничего.
– Ну, ничего – так ничего.
Несколько минут они молчали. После трудного участка с большим уклоном, когда приходилось вслушиваться в мотор и выворачивать руль двумя руками, чтобы не съехать в воду, Николай переключил в очередной раз передачу с первой на вторую и сумел на секунду высвободить правую кисть, толкнув будущего стоматолога в плечо.
– Спасибо, Шал. Я бы без тебя не справился. Ты молодец.
Тот не ответил ничего – а повернуться и посмотреть, кивнул он или, скажем, улыбнулся, Николай не мог, потому что оторвать взгляд от скачущей под колёса в свете фар дороги было бы безумием. Чтобы успокоиться, он заставил себя решить, что Шалва с ним все‑таки согласился, но это помогло не до конца. Ладно, будет время ещё. Да и не вернёшь сделанного. И сделанного, чёрт побери, правильно и вовремя. Кто знает, на сколько бы они ушли пешком. А тут – хотя бы пару часов продержаться на такой дороге, и фора будет уже что надо. Счётчик километров среди тёмных, раскуроченных приборов он разглядеть не сумел, спидометр не работает, часов нет. Как в средние века. Тем не менее, машина, рыча, захлебываясь и отплёвываясь, ползла и ползла вперёд, с каждой минутой отдаляя их от Турпала, Усама, Анзора, Андарбека с его тварью и прочих. Теперь пусть что угодно будет, назад его не вернут – по крайней мере, живым.
– Лево десять!
Шалва вдруг вытянул левую руку вперёд, а правой поднял пистолет, вертикально прислонив его к «бардачку». Николай сбросил газ и чуть довернул влево, осветив стоящие между кустами и рекой фигуры людей.
– Стрелять умеешь? – быстро спросил он.
– Да, отец учил.
Грузин чётким движением передёрнул пистолет и свободной рукой переложил «Калашников» на колени – так, что тот стволом упёрся Николаю в левый локоть.
– Попытаемся хамить, если что, – стреляй. Двое. Может, больше…
Они подползли на первой передаче, и освещённые фигуры закрылись руками от света фар. Есть ли у них третий?
– Сразу по‑грузински вопи…
Если бы Шалва переспросил, то времени объяснять уже не оставалось бы, но тот, слава богу, сообразил с полуслова. Николай переключил свет на ближний, уперев его в сторону властно приподнявших руки фигур. Машину он остановил метрах в десяти, и как только подошедшие двинулись вперед, Шалва распахнул дверь и сразу же начал неразборчиво, но весьма уверенно орать на родном языке длинными фразами. Остановившие их люди опешили и замерли, так и не дойдя до машины. Это дало возможность потратить лишнюю секунду на оценку возможностей группы торжественной встречи. Вроде бы всего двое, хотя это и выглядит странно. Автоматы у обоих. Насчёт их национальной принадлежности сомнений не имелось – те же соколики, что и остальные, но чего им надо посреди ночи от мирных путников?
Именно эту мысль Николай попытался выразить на лице, когда высунулся из двери и проорал в подходящие фигуры единственную грузинскую фразу, которую знал: «Шен‑ра, кагиджи?» (Ты что, с ума сошёл? (груз.) . Фраза была очень полезной. В те годы, когда на рынках ещё было много грузин, будучи произнесённой после вопроса «Сколько стоит?» она сразу сбивала цену вдвое. Перейдя на нохча, Николай одновременно выхватил из машины уже взведённый автомат, потому что Шалва и пара местных уже орали друг на друга как сумасшедшие. В ту секунду, когда ближний к нему боец вскинул оружие к плечу, он открыл огонь.
Впоследствии Николай часто пытался разобрать произошедшее по частям, чтобы понять, кто и что тогда делал, но это оказалось безнадёжным. Память сохранила лишь отдельные стоп‑кадры, наложившиеся на совершенно ясное и хладнокровное осознание правильности своих действий. Как эти два факта могут сочетаться друг с другом, было совершенно непонятно – но именно так оно и выглядело при мучительных попытках вспомнить, как все произошло. Один кадр – он давит на спуск, и фигуры мгновенно оказываются залитыми бело‑жёлтым светом, которого ещё не было когда он стрелял по водителю принадлежащей теперь им машины. Второй – Шалва молча и сосредоточенно стреляет с двух рук, опершись на открытую правую дверцу машины. Значит ли это, что он смотрел в ту сторону? Тоже странно, но и придумать такое выражение лица, которое он запомнил, Николай сам бы не смог – прищуренное спокойствие и выкидываемые из пистолетного ствола вспышки. Потом – тряска, жуткий удар в левую заднюю дверь – на которой, остановившись много позже, когда совсем кончился бензин, они не обнаружили ничего, никакого следа. Вид круглых ровных пробоин, совершенно бесшумно возникающих в лобовом стекле, справа от самого Николая и над почему‑то завалившимся почти ему на колени Шалвой. И только потом включается звук и сквозь утробный рёв захлёбывающегося на максимальных оборотах двигателя слышна далёкая, уже почти безопасная стрельба позади. И то, как стонет молодой стоматолог, запрокидывая голову и ритмично ударяясь затылком в его сведённый узлом живот.
– Шалва, ты как?
Его ответа Николай тоже не смог потом вспомнить.

Восемь

Если бы некий бесплотный дух заглянул сейчас в устье небольшого оврага, с обоих боков завешенного перекрывающимися густыми ветками кустов, он обнаружил бы несколько необычную для данной местности картину. Двое грязных, исхудалых парней лет двадцати с небольшим сидели почти вплотную друг к другу – причём один из них с полным спокойствием держал в руках видавший виды «Калашников», а второй, наоборот, озирался с выражением полного изумления на лице.
– Уф‑ф… Блин…
Зелёные куртки на обоих не слишком походили на маскировочные, поскольку там и сям на них еще виднелись стройотрядовские нашивки, изображающие эмблему породившего их института, отношение к соответствующему району, положение в структуре отряда и так далее. Дополняли картину российские «триколоры» на плечах.
– Приснилось что?
Постепенно приходящий в себя, Николай помотал головой и шумно сплюнул в сторону накопившейся во рту слюной.
– Да… Приснилось… Тихо вокруг?
– Сейчас тихо. Пару часов назад ездили мимо, как по Невскому. Машины четыре за десять минут.
– Я долго спал?
– Хрен его знает. Ты часов в девять свалился. Часа четыре, может.
– Спасибо, Шалва. Ох, ёлки…
Николай, приподнявшись, похрустел поясницей, потягиваясь в разные стороны. Спать на голой земле, как выяснилось, не так уж приятно. Но всё равно здорово.
– Ты во сне орал пару раз. Стоматолог‑грузин, видимо, соскучился по общению, и он даже не стал дожидаться, пока его товарищ по побегу закончит с шумом сливать лишнюю воду в глубине кустов.
– А ты как бревно спал. Я даже удивлялся. То стонешь и бока щупаешь, а залезли сюда – и вырубился за пять минут. Чего я орал‑то?
– Я не понял. Только сейчас вон закричал: «Дед! Дед!». Николай кивнул.
– Дед снился. Мне вообще редко сны снятся, а тут…
– Что говорил?

Шалва перелёг поудобнее, прикрыв рукой от земли замотанный бурой, в потёках, тряпкой бок.
– Не помню. Разговаривали о чём‑то. Пять лет уже как умер и всего раза три снился с тех пор…
– Звал к себе?
– Ты что, веришь в такое?
– У нас верят, – серьёзно сказал Шалва. – И я тоже верю. В жизни, знаешь ли, такие штуки бывают, про которые ни в одном учебнике нет.
Лицо молодого грузина показалось Николаю в этот момент совсем не таким юным, каким оно выглядело обычно. Месяцы рабства не слишком изменили его, но как раз сейчас Шалва казался взрослым, осознавшим себя человеком. Вот так можно иногда найти новое в характере кого‑нибудь, кого, казалось бы, знаешь уже насквозь.
– Не звал. Просто разговаривали. Знаешь, тепло так… Шалва кивнул.
Они помолчали, лёжа рядом на вымытом давно ушедшей в сторону реки водой каменистом русле овражка. От нечего делать Николай начал разглядывать пистолет, который Шалва положил по правую руку от себя. Повертел в руках, выщелкнул обойму, посмотрел, вдвинул на место.
– Эта полная? ‑Да.
На затворе, где‑то на треть длины считая от рукоятки, были чётко выдавлены две латинские буквы – «CZ» и цифра «100». Николай немного поразмышлял над этим, но в голову никаких ассоциаций не пришло и он положил пистолет обратно на камень.
– А я куда полный рожок деть успел – вспомнить не могу. Пару раз вроде бы всего на спуск нажал – и всё, все патроны до единого… Странно даже. Мистика. Хорошо, второй не успел пристегнуть.
– От всего сердца тебе за это большое человеческое спасибо.
– Угу. Как говаривал добрый доктор в «Формуле любви». Болит у тебя?
– Сейчас не так.
Шалва поморщился, и вслед за ним поморщился сам Николай.
– Здорово ты меня напугал. Стонешь и колотишься об меня головой. Я тебя спрашиваю: «Ты как? Ты как?», а ты молчишь.
– Ну, ладно… Я испугался просто. Тогда было здорово больно.
– Испугался, ага… Как начал из пистолета хреначить…
– Ладно тебе.
Осторожно разминая бок под скособоченной и пропитанной засохшей кровью повязкой, любитель стоматологии фыркал себе под нос, как недовольный ассортиментом помойки кот. Поправив, насколько это было можно, тряпку, он, разогнувшись, посмотрел на Николая с некоторым смущением.
– Касательное, – сказал он извиняющимся тоном. – Такое и должно болеть, правда?
– Да, наверное. – Николай пожал плечами: как должен болеть разлохмаченный пулей кусок собственного тела, он представлял себе пока с трудом.
Разговаривать было особо не о чем, не о еде же. Вода, слава богу, была – из устья овражка неспешной струйкой вытекал тоненький ручеёк, несущий в себе лёгкие красноватые песчинки, Один раз, нагибаясь за очередной пригоршней холодной, чуть жестковатой воды, Николай увидел мелькнувшее в образованной веткой микрозапруде тело лягушки, но пить не перестал. Лягушки, насколько он помнил из каких‑то детских книг, воду не портили.
Собственно, так они и провели весь этот день. Неспешно переговаривались, лёжа на расстеленных поверх нагревшихся камней строевках и стараясь не затрагивать что‑либо, имеющее отношение к еде. Отходили на десяток шагов в глубь овражка к ручью, потом, шаркая ногами, возвращались. Из просвета между ветвями деревьев, растущих почти вплотную друг к другу, было видно галечное русло реки, вдоль которой они сперва бежали, потом ехали, а потом снова бежали вчера. Пейзаж был абсолютно мирный, но выходить на залитое солнечным светом открытое пространство никому из них двоих совершенно не хотелось. Укрытие, в котором они так удачно залегли на день, удалось найти только перед самым рассветом, когда оба уже едва волокли ноги от усталости и напряженного ожидания того, что теперь их в любую минуту могут обнаружить. Последние полчаса Николай всерьез опасался, что помимо всего прочего ему придётся тащить Шалву от реки на себе – но тому, видимо, было легче ковылять самостоятельно, чем получать дополнительную порцию боли, вися на спине не слишком‑то и мускулистого товарища.
– Сколько нам до своих осталось, как по‑твоему?
Николай, сосредоточенно приглаживающий наполовину оторвавшуюся нашивку с российским трёхцветным флагом на рукаве разложенной сейчас перед носом строевки, поднял голову и прищурился, выискивая солнце в переплетении веток над головой. Только потом, сообразив, о чём его спрашивают, он повернулся к стоматологу.
– Расстояния здесь, конечно, не особо большие в любой конец. Но нам… Знаешь, Шалва, официально говоря – чёрт его знает. Но по моим прикидкам – ночь нормального бега.
– Нормального не получится. – Тот показал пальцем на свой бок и с кривой улыбкой пожал плечами – сам, мол, видишь.
– Даже при этом. Нас машина здорово выручила. И вообще, как говорил упавший с небоскрёба ковбой, пролетая мимо второго этажа: «пока всё идёт неплохо»…
Посмеялись. Потом помолчали оба. Николаю хотелось задать вопрос о том, что чувствует Шалва в отношении убитого чечена‑конвоира, но он так и не открыл рот, задумавшись о своих собственных ощущениях. Убитый им водитель машины был вроде бы таким же, как и все остальные, что доказывалось пистолетом в бардачке, но лично он ни самого Николая и никого из тех, кого он знал, не бил, не мучил, не пытал. Так что, с точки зрения собственной совести, сейчас, по прошествии полусуток, когда и машина, и её бывший хозяин остались далеко позади, всё это выглядело не очень красиво. Грязно выглядело, плохо. Совершенно в стиле местных жителей, с которыми Николай ставить себя на одну доску не хотел. А вот пришлось всё же.
Стараясь силой заставить себя отвлечься от противных мыслей методом Скарлетт О'Хара, то бишь пообещав себе подумать об этом завтра, он вгляделся в шевелящиеся губы товарища. Молится, что ли?
Перехватив взгляд, тот улыбнулся и продолжил с полуслова, словно включив звук:

…Я уехал от Фридона и, скитаясь в зной и стужу,
Вместе с верными рабами обошёл моря и сушу.
Но вестями о царевне исцелить не мог я душу,
И подобен стал я зверю, а не доблестному мужу…

– «И подобен стал я зверю…» – повторил за ним Николай последнюю строчку. – Это про нас?
– Про нас, – засмеялся Шалва. – Это было написано столько лет назад, что тогда ещё Москвы не было, не то что России. Нас в школе на двух языках заставляли учить, вот и всплыло. Про себя‑то я по‑грузински…
Николай слушал лежа, положив голову на руки, и Шалва читал и читал стихи, лишь изредка останавливаясь, чтобы вспомнить одно или два слова.

…Дэвы высекли пещеры посредине этих скал,
Я нашёл их и чудовищ перебил и разогнал,
Но рабы мои погибли, не спустив своих забрал, –
Злобный рок меня, скитальца, снова кровью запятнал…
(Стихи Шота Руставели, перевод Н.Заболоцкого.)
…Я вернусь без промедленья, не останусь долго дома.
Наблюдай, чтоб не скитался витязь в чаще бурелома.
Мне двух месяцев довольно, ведь дорога мне знакома.
Не приду, так, значит, буду я убит ударом грома…

Когда Шалва закончил, они оба долго молчали. Уже начинало холодать, солнце ушло куда‑то в сторону и тени ползали по оврагу вместе с ветром, переворачивая и сбивая в кучки сухие листья.
– Всё про то же, что и сейчас, – наконец прервал молчание бывший бригадир. – Про рабов и про то, что надо вернуться.
– Надо, – глухо согласился Шалва. Лицо у него за секунду изменилось, потеряв то высокое, одухотворенное выражение, которое было на нём, когда он читал стихи, и Николай даже пожалел, что вообще сказал эти слова. – Только мы с тобой не особо на Тариэла с Нурадин‑Фрид оном похожи…
– Главное – до своих добраться, а там уж разберёмся, кто Фридон, а кто не Фридон. Если в таком темпе пройдём остаток пути и всё, тьфу‑тьфу‑тьфу, будет нормально, то завтра‑послезавтра от этого гадюшника может уже пепла не остаться.
Николай аж зубами заскрипел, настолько яркой и пронзительной была вставшая перед его глазами картина: стальные туши бронетранспортёров среди домов проклятого села, оскаленные трупы моджахедов вдоль испятнанных пулями стен и треск огня, пожирающего всё вокруг.
– Я знаешь, что хотел сказать… – он начал говорить, ещё держа эту картинку перед глазами, и пришлось коротко мотнуть головой, чтобы сбросить её на время. Это удалось. Пока. ‑…Меня жутко одно обстоятельство злило всё время. Глупость, конечно, но…
Шалва смотрел молча, не торопя, и Николай пожав плечами, стал говорить дальше.
– Я всю жизнь гитару любил, хотя сам играть не умею и научиться не смог – ну, способностей даже малейших нет. Но вот как‑то слушаю я радио, и там такая мелодия идёт… – он сделал движение пальцами обеих рук, как будто перебирал струны. – Невероятное исполнение было, такая музыка! И я не знаю, кто это. Ну, там передача закончилась, не назвали, естественно, кто это был, а я всё мучаюсь. Неделями ходил, размышлял – кто так мог сыграть. Пако де Лусия – но все‑таки не очень похоже, к тому же я его всего знаю, так что не то. Сеговия? Он виртуоз, но такой сухой, что сразу чувствуешь… Ди Меола ближе к Сеговии, Пако Пена не дотягивает, Маноло Санлукар, Батиста, Лео Котке, который совсем иначе играет, – хожу, как дурак, и перебираю всех. Решил, что это наш Горячев, но чёрт его знает, как оно на самом деле… Я сначала помнил, какой это день был, какая станция, и хотя вроде бы понимал, что никогда не узнаю, но как‑то приятно было думать, что могу позвонить, выяснить что‑то, и мне скажут – кто это был. А здесь я осознал как‑то сразу, что это всё, что никогда даже малейшего шанса у меня не появится узнать, кто это играл, и так стало больно… Я понимаю, что ерунда, что вокруг настоящее горе, и смерть, и ребят убивали, но…
Он махнул рукой, не собираясь заканчивать мысль. Шалва кивнул, и они снова замолчали. До вечера им удалось по очереди вздремнуть ещё по паре часов, просыпаясь от звучного бурления в пустых кишках, но свободного времени оставалось всё же слишком много. Расслабившись после сна, греясь последним следом уходящего вместе с солнцем тепла, Николай лежал, бездумно глядя в переплетение веток, и размышлял о сюрреалистичности произошедшего и о том, как причудливо перетасовало их одинаковые поначалу судьбы. С самим похищением, с рабством, с каждодневным унижением и насилием, даже с кровавым пунктиром смертей он не то чтобы свыкся, но воспринимал это уже как нормальное или хотя бы понятное. Другое дело, что ему так и не удалось осознать в реальных, понятных самому себе формулировках то, почему всё это произошло – с ним и остальными, поимённо. Почему именно так, а не в другой комбинации? Почему убили Алексея, а не Игоря? Удержать желание огрызнуться хотя бы молчаливой полугримасой удавалось не всем и не каждому, но убили именно его, самого мягкого и спокойного парня из всех не сломавшихся.
Почему сломался Саня‑лечебник – быстро, почти за две недели, и глубоко, до самого дна, до подобострастного хихиканья и заглядывания в глаза «хозяевам»? Он не был самым слабым, его били не больше и не меньше других, он голодал и зарастал гнидами наравне с остальными. Почему он, а потом ещё один, точна такой же средний и обычный парень, ничем не хуже остальных? В мозгах бывшего бригадира бетонщиков уже не первый раз цеплялась совсем ненормальная, относящаяся к дальнему прошлому мысль, и отогнать ее, просто объявив глупостью, не удалось; пришлось думать.
Понятно, что это выглядело странно, но Николай находил какую‑то невероятную, дикую символичность в эпизоде, случившемся за день или два до их отъезда, еще в Горькой Балке, когда Руслан указал ему на неправильно положенный бетонный блок в одном из домов. Руслан был тогда еще живой, сильный и спокойный, лишь дышащий усталостью после почти закончившегося рабочего дня. Да и сам Николай был такой же спокойный и усталый, и еще – на несколько лет моложе… Порожек, легший не тем краем, поперёк, а не плашмя, означавший лишние десять минут мороки для плотника (да, еще, пожалуй, лишнюю пару сотен рублей для будущего хозяина дома), этот порожек – как отправная точка, место бифуркации событий?…
Не ляг блок этим краем, ляг он другим – и убивают не Руслана, а тебя. Не обрати Руслан внимания на мелкую неправильность, пройди он мимо, – и у Усама не выдерживают нервы во время проверки на мосту, и всё заканчивается за секунды, на грани страшного и чужого, что навсегда осталось бы в памяти обмиранием и холодным потом при осознании того, как просто они могли вляпаться. Глупо, конечно… Мозг даже не пытался достроить картину до сложной и логичной системы (не заметил слишком высокий порог, споткнулся, упал, сломал ногу, не смог поехать), а просто воспринимал готовый символ как данность. Впрочем, если подумать, то тем ребятам, которые поменялись перед отъездом по каким‑то личным причинам, сейчас должно быть ещё хуже. У них, в отличие от него, есть реальные резоны задавать себе вопрос: «А почему я?». У него, как у бригадира, такой возможности на самом‑то деле и не было.
Когда начало темнеть уже по‑настоящему, Николай и Шалва присели на корточках у самого выхода устья промытого ручьём овражка в речную долину, внимательно и напряжённо разглядывая галечное русло, пустынное в обе стороны. Николай осторожно перекладывал стоящий между коленями автомат с ладони на ладонь, по очереди вытирая о штаны потеющие руки. Ему было не очень хорошо, вкус во рту почему‑то напоминал тот, который возникает во внутренних помещениях бассейна от близкого обилия хлорки. Если бы не голод, то наверняка пронесло бы и полегчало. А так…
– Пошли!… – тихо скомандовал он, и они, согнувшись, выбрались из строя затягивающих овраг тонких стволов не то ольхи, не то местных осинок. Луна на этот раз светила слабо, но с нескольких метров Николай сумел даже прочитать отразившийся блик шёлковых букв на нашивке строевки Шалвы. Тоже вроде бы глупость – но на попугайскую расцветку совершенно ненормальной одежды, никак не укладывающуюся в понятия и обычаи этой местности, он делал особую ставку. Ни чеченец, ни русский, увидев что‑то до такой степени необычное, не станет стрелять сразу, а сначала всё же подумает.
Бежали они осторожно, мелкой трусцой, внимательно оглядываясь и прислушиваясь к окружающей природе. Повязку на боку Шалва попросил не менять, чтобы не бередить подсохшую рану, и хотя Николаю это не очень понравилось, но он решил, что лишние сутки хоть какой‑то подвижности им сейчас важнее, чем риск дождаться чего‑нибудь вроде клостридиальной инфекции. В России соответствующие анатоксины вводили сейчас всем парням призывного возраста, но Шалва не русский. Впрочем, если им удастся добраться до своих, то там‑то уж найдётся всё, что понадобится, а мимо молниеносной формы парня, даст бог, пронесёт.
Машин они более не встретили, хотя днём Николай и сам видел пару проехавших по руслу колымаг гражданского вида. Как он понял, днём местное население считало реку транспортным путём ничем не хуже других. Ночью, как он надеялся, таким способом путешествовали лишь наиболее отмороженные. Дважды ему показалось, что впереди кто‑то разговаривает, и оба раза они застывали минут на десять, прижавшись к откосам. Более всего бывший студент, понятия не имеющий, как нужно в данной ситуации действовать «правильно», боялся не явных патрулей, вроде того, от которого они отбились предыдущей ночью, а чего‑то, подобного «секретам», – то есть перекрывающих дорогу постов, ведущих себя тихо до тех пор, пока что‑то лишнее не попадает под их прицел.
На своё умение хоть как‑то стрелять Николай теперь не полагался совсем, поскольку вчера, даже в почти идеальных условиях, он умудрился, судя по всему, расстрелять впустую целый рожок – что стоило другу разорванного бока, а патронов к автомату теперь осталось в два раза меньше. Был ещё пистолет, штука почти бесполезная в руках дилетанта, но может и пригодиться. Всякое может случиться…
Через несколько часов трусца сменилась шагом, а потом и ковылянием, снова перемежаемым трусцой, когда свистящее дыхание заглушало даже лягушек. Они бежали и шли, стараясь оглядываться вокруг в те минуты, когда страх перевешивал оглушение и усталость. Удивительно, но голод помогал. Когда человеку так сильно хочется жрать, ему, оказывается, есть о чём думать, и это помогает удерживать хоть какое‑то внимание на окружающем. Правда, через несколько часов перестало помогать и это, и к тому времени, когда ночь уже должна была, по ощущениям, кончаться, оба беглеца выдохлись окончательно.
– Падаем.
Оба свалились у глинистого обрыва, отделявшего русло явно ставшей более широкой речки от нависающего над ней зигзагообразного холма, вдоль которого они бежали последние, наверное, часа полтора. Шалва дышал тяжело, со свистом и хрипами, но пытался что‑то ещё говорить, пока Николай не остановил его резким жестом. Вокруг что‑то было неправильно, причём в большей степени, чем обычно. Он несколько раз внимательно осмотрел окружающий пейзаж, насколько это можно было сделать в отраженном свете давно уже куда‑то исчезнувшей с небосвода луны. Вроде бы всё было нормально, но… Если бы у Николая имелся бинокль, то он попытался бы получше разглядеть лежавший перед ними следующий изгиб речки, но и так он, не отрываясь, разглядывал его до тех пор, пока не заныли веки. Огибающая очередной холма излучина реки было не хуже и не лучше всех тех, которые они миновали за две последние ночи, и всё же что‑то в ней, было нехорошее. Лягушки почему‑то заткнулись все разом, как будто из розетки выдернули штекер, и теперь вообще не было слышно ни единого звука, кроме шороха текущей реки, ворочающей камни вдоль берега.
– Шалва… – шёпотом позвал Николай. ‑А?
Тот отозвался тоже шёпотом, как будто боялся кого‑то спугнуть.
– А ведь мы туда не пойдём.
– Ты тоже чувствуешь?
– Да. Вверх полезем?
Николай, считавший себя старшим в паре, но не очень пока привыкший принимать быстрые решения, всё же задержался ещё на пару минут, придержав напарника за рукав. Хорошо, что ничего не приходится объяснять, но чёрт его знает, почему ему не хочется идти вперёд по установившемуся маршруту, а неизвестно зачем тянет лезть в гору.
– Ладно. Нормальные герои всегда… идут… в обход… На последнем слове, уже карабкаясь за Шалвой вверх по осыпающемуся мелкими камешками склону, он едва не прикусил язык и надолго заткнулся. В данных обстоятельствах это было полезнее для здоровья. Цепляясь за ветки вросших в суглинок деревьев, они выползли на край речной долины, сразу оказавшись отделёнными от реки каким‑то условным и невидимым, но явно ощутимым барьером.
– Вправо.
Два бывших студента, стараясь не производить ни звука, буквально на полусогнутых ногах пробежали несколько десятков метров между деревьями, оказавшись перед чем‑то, напоминающим живую изгородь. Николай готов был поклясться, что как раз сейчас на них кто‑то смотрит и что вот‑вот раздастся оклик, но за все время, пока они продирались через просвет в колючих кустах, ничего не случилось. Впереди оказалась пустошь, на ней там и сям росли редкие деревья, а далее начинался подъём вверх.
– Барбарис, – вдруг сказал Шалва и протянул сразу обе руки к кустам, у которых они присели на колени, стараясь отдышаться.
Напряжение в воздухе стало настолько непереносимым, что Николай чуть было не ударил его за некстати произнесённое слово. Тот тоже что‑то почувствовал и, оставив в покое неразличимые в темноте ягоды, вытащил из‑за пазухи пистолет. Переглянувшись, оба беглеца тихонько двинулись вперёд, пригнувшись и лавируя между редкими деревьями. Оружие они держали наготове, и Николай даже не был уверен, слышит он бешеный стук своего сердца или же чужого, но всё обошлось. Достигнув границы склона, они на мгновение остановились и, не сговариваясь, одновременно полезли вверх. У Николая мелькнула смазанная ассоциация – на соревнованиях или просто на зачётных дистанциях по ориентированию последний «пункт» перед финишем любили ставить на какой‑нибудь крутой горке, которую приходилось брать «в лоб», потому что в спину всегда дышали другие, сходящиеся к финишной прямой. За подъемом обычно начиналась разметка – 150 метров цветной тесьмы до полотнища и секундомера. Последних здесь, разумеется, не имелось, но ощущения были похожими – ветки мотались вправо и влево, пока он рывками поднимался вверх, выталкивая из лёгких перегретый воздух и с каждым толчком поднимаясь ещё на пару десятков сантиметров.
Выбравшись к террасе, образованной изгибом склона, Николай рухнул плашмя, выставив перед собой автоматный ствол и почти ничего не видя за мельтешением чёрных и красных пятен перед глазами. Унимая боль в груди, он слышал и чувствовал, как позади карабкается Шалва, здорово отстав.
Рана, видимо, дала о себе знать – хотя и позже, чем можно было ожидать. У Николая возникло желание спуститься и помочь, но оставлять проходящую прямо перед носом тропу ему не хотелось ни на секунду. Наконец Шалва подполз к нему – и уткнулся в землю, даже ни разу не глянув вперёд. Ещё раз осмотревшись вокруг, Николай обернулся к товарищу и едва не вскрикнул – тот лежал неестественно неподвижно, завернув под себя руку, и даже, кажется, не дышал. Мысленно заорав, бывший бригадир перевернул вялое тело – и наткнулся на блестящий, лихорадочный взгляд.
– Уф… – выдохнул он. – Напугал меня… Машинально протянув свободную руку, он дотронулся до лба товарища. Понятно. Тридцать восемь минимум. Готов. Как же он бежал всё это время?
– Не могу больше…
Голос грузина был осипшим и таким сухим, что царапал воздух, и следующим движением Николай потрогал его шейные лимфоузлы, завернув подбородок вверх. Только этого не хватало… Почему так отреагировали шейные? Первым побуждением было посмотреть и паховые, но не здесь же… Он снова обернулся вверх и осмотрел проходящую по узкой полоске относительно ровно лежащей земли тропинку в обе стороны, насколько при таком освещении хватало взгляда.
– Шалва, триста метров, я тебя прошу. Триста метров вправо по тропе, и мы начнём что‑нибудь искать. Я помогу, пошли!
Тот просто застонал, закатив глаза, и Николаю стало ясно, что парню совсем худо, прикидываться бы тому и в голову не пришло. Пришлось хватать товарища и, оглядываясь, тащить его на себе. На тропу вылезли с хрустом, цепляясь за какие‑то колючки и осыпая за собой камешки. Метров через двадцать Шалва, однако, отцепился от плеча, оттолкнул руку и, пошатываясь, побежал сам. Николай как раз оглядывался на него, когда под ногами щёлкнуло, и всё пространство вокруг залило мигающим светом. Взвизгнуло и взвыло, а потом вой за какие‑то секунды перешёл на одну ровную пронзительную ноту. Он исходил из чего‑то, находившегося в паре метров впереди и вверх по холму от них, выбрасывавшего высоко вверх сначала цветные, а потом сияющие белым звёздочки. К этому моменту беглецы уже лежали лицом в ту сторону, и флажок на «Калашникове» в трясущихся руках Николая был переведён на автоматический огонь. Грузин попытался приподняться на четвереньки, и Николаю пришлось навалиться на него, снова сшибив на землю, потому что расслышать даже свой собственный голос он не мог. Не поднимаясь, они отползли назад и перевалились через кромку холма в то, что могло бы считаться кюветом, проложенным вдоль этой тропы, – если бы не тянулось вниз ещё метров на пятьдесят. Впереди по‑прежнему ничего не было видно за светом лампы, воющей, словно паровой гудок, и плюющейся в небо бенгальскими огнями. Тени мотались в разные стороны вместе с каждой новой вспышкой.
– Лежи, просто лежи теперь…
Николай, напряжённо ожидающий, что будет дальше, положил руку на спину товарища, придавив его к земле – на случай если тому придёт в голову бежать куда‑то ещё. Насколько он помнил, сигнальные мины могли обозначать границы минного поля, и тогда им очень повезло, что они на такую нарвались. Помимо этого, мина могла прикрывать подходы к какому‑нибудь объекту, и тогда сейчас всё пространство вокруг прочешут пулемётным огнём, а потом могут и послать тревожную группу. А могут и к утру послать. Вопрос – чья это будет группа?
Увы, Николай не сомневался, что местные банды вполне могут себе позволить установку такой мелочи, как сигнальная мина, но так ли это на самом деле, никто со стороны ответить ему пока не мог. Снова стало темно, вой наконец‑то утих, и только отдельные всплески шипения доносились из того места, где только что выло и сияло. Надо проверять.

– Anybody around?!! Come help us!!! Just anybody! The‑re're two of us there! He‑e‑elp!! (Здесь есть кто‑нибудь? Помогите нам! Кто‑нибудь! Нас здесь двое! Помогите! (англ.). 
– Ты чего?
Шалва, отшатнувшийся сначала от его дикого, на пределе мощности лёгких крика, смотрел с ужасом, словно никогда не видал буйных сумасшедших.
– Anybody!!! Right there!!!
Тут Николай закашлялся от собственного крика и пропитанного вонью чуть светящегося тумана, наплывшего на них тонкой полосой.
– А ты сам подумай… – он снова зашёлся в кашле, стукаясь лбом об изготовленный к бою автомат. – На каком языке орать, если непонятно, чьё это добро было. Если здесь свои, то грузинский на этот раз не проканает. А на английский стрелять сразу, по крайней мере, не начнут ни те, ни другие.
– А если…
– Тогда нам, вероятно, конец. Но далеко нам всё равно не уйти. Сейчас, наверное, часов пять‑шесть утра. Если никого не будет и она просто так стояла, то сползём и попытаемся убраться подальше, насколько успеем. А если нет… – он покачал головой. – Я надеюсь, что мы хоть до кого‑то из наших достучались и тогда, как бы они не мечтали прибить на месте мудака‑журналиста, все же сначала пойдут и глянут…
В напряженном ожидании они пролежали несколько минут. Наконец Николай не выдержал.
– Шалва, я вперёд пойду. Лежи здесь, прикроешь меня, если что. Я метров на тридцать, и назад. Если что, то смотри там…
Грузин, кивнув, облизал пересохшие губы языком, и Николай почти зеркально повторил это движение, замирая сердцем. О том, какое может быть прикрытие из больного и почти ничего не соображающего студента‑младшекурсника с пистолетом, он старался не думать. Как и о том, как выглядит затаившаяся под сантиметровым слоем песка мина.
– Вперёд.
Скомандовав это самому себе, Николай выскочил на дорогу и коротким броском пересёк пространство до того места, куда они упали в первую секунду после срабатывания сигналки. Слева теперь лишь тихо шипело, а впереди было совсем темно, хотя и глаза и уши понемногу привыкали к окружающему ночному безмолвию. Снова приподнявшись, он сделал ещё один бросок, – и снова залёг, на этот раз двумя змееобразными движениями сдвинувшись на полметра влево от тропы. Через пару минут ожидания Николай увидел, как впереди мелькнули две тени, почти сразу пропавшие. Не будь он настолько напряжён и охвачен страхом, то решил бы, что это ему показалось, и жить стало бы гораздо легче. Но только не сейчас.
Снова. Два пятна, лишь чуть‑чуть более светлые, чем полоса дороги, мелькнули и пропали по очереди – сначала одно, потом другое. Метров пятнадцать.
– Halt! Stop right there! Identify yourself!!!Николай зажмурился в ожидании очереди в лицо, но её не последовало, и он осторожно приоткрыл глаза. Слова, которые он выкрикнул, были идиотскими, но подходящими, что такое «хальт», большинство русских знало прекрасно.
– Я тебе дам «хальт», сука рваная! Встать! Руки на голову! Крик пришёл как раз тогда, когда он нащупал наконец
спусковой крючок и снова начал дышать. Голос был молодой и злой, и отвечать надо было сразу, иначе поступить Николаю и в голову не пришло, – но вставать он пока не собирался.
– Хрена тебе я встану! Ты русский? Откуда ты здесь?
Ждать ответа пришлось несколько секунд, за время которых сердце выдало больше экстрасистол, чем нормальных ударов.
– Что, плохо понял, урод?! Руки на голову! Встал и вышел на дорогу, быстро! Я не шучу, считаю до трёх и стреляю, раз!…
Второй голос так и не прозвучал. Не зная, что делать, не представляя, что говорить дальше, Николай поднялся на одеревеневшие ноги и сделал несколько шагов вперед, держа автомат за раскачивающийся ремень на вытянутой в сторону левой руке и не видя пред собой почти ничего. Сердце "Стой! Стой на месте! Назови себя! остановилось, потом пошло, потом остановилось снова. К нему подбежали, выдернули оружие из руки, ударом под ноги опрокинули на колени, уставив ствол в лицо, а он только повторял: «Мы дошли. Ребята, мы дошли».

Девять

Ключ в замке провернулся и задёргался, и от этого звука Николай проснулся. Чертыхаясь, кто‑то с той стороны двери несколько раз сильно дёрнул её за ручку, и это помогло – через секунду она открылась с пронзительным скрипом.
– Ляхин, на выход!
Николай, одной рукой прикрывая глаза от бьющего из коридора электрического света, а другой разминая затёкшее щетинистое лицо, вышел в коридор и остановился у стены, пока сержант‑конвоир запирал дверь в бокс.
– Времени сколько сейчас?
– Пошёл.
Ну, пошёл и пошёл, конечно. Спасибо и на этом. Окно находилось в самом конце коридора, и до него было слишком далеко, чтобы разглядеть что‑либо конкретное – но, во всяком случае, было ещё светло. И это был второй день «у своих» – или, по крайней мере, на своей территории.
– Сюда.
Сержант постучал в окрашенную серым глухую дверь и, после ответного «да», открыл её и задвинул Николая вовнутрь.
– Разрешите идти?
– Идите.
Дверь закрылась. Находящийся в комнате мрачный старший лейтенант в камуфляже, сидя за столом, перебирал какие‑то бумаги в папках, не обращая никакого внимания на стоящего у двери Николая. Так продолжалось и минуту, и две, и три. Ну‑ну, посмотрим, у кого нервы крепче. Николай прислонился спиной к косяку и засунул большие пальцы рук в карманы, внешне спокойно разглядывая комнату и офицера. Среднего роста, крепкий, темноволосый, усатый, глаза всё время несколько сощурены – это ему ещё в первый раз показалось. Больше, на первый взгляд, ничего запоминающегося.
Офицер был, наверное, первым человеком, кого они с Шалвой увидели, когда их на грохочущем бронетранспортёре привезли в посёлок. С тех пор Николай несколько раз пытался прокрутить происшедшее внутри себя, понять, что он тогда сделал или сказал не так, почему оказался в камере вместо какого‑нибудь штабного кабинета с суровыми командирами, готовыми скомандовать «в ружьё», как только он всё им как следует объяснит. В общем, за исключением самого первого момента, когда они орали и обнимали на бегу четверых настороженных и быстрых парней со славянскими рожами и, захлебываясь, рассказывали что‑то обалдевшему лейтенанту – не намного более старшему, чем его бойцы, всё шло не так, как должно было идти. Или, по крайней мере, как должно было идти по его разумению.
На федеральной «точке», являвшей собой заваленную мешками с песком лысую вершину холма, находилось человек десять – остальных то ли не было видно за темнотой, то ли они были где‑то ещё. Лейтенант потребовал связи с «верхом» и через несколько минут доложил о том, что поимел на свою голову, пользуясь при этом таким сложным языком, что Николай не смог бы, наверное, понять и половину сказанного – даже если бы его меньше колотило. Потом, часа через четыре, по дороге, огибающей противоположную той, откуда они пришли, сторону холма подошёл БТР с ещё одним офицером, их почти на руках спустили вниз, затолкали в железное нутро и повезли уже почти по равнине – по крайней мере, тяжёлых спусков или подъёмов не чувствовалось.
А потом всё пошло неправильно…
Через несколько минут молчания и тишины старшему лейтенанту, видимо, все‑таки надоело, что его так по‑хамски разглядывают, хотя Николай уже просто смотрел в пространство, погружённый в свои мысли. Наконец‑то повернувшись к нему, старлей коротко указал на стул за столом, напротив своего. Пожалуй, это был даже не стол, а нормальная ученическая парта – абсолютно голая доска на двух перекошенных Т‑образных ножках.
– Ну‑с, Николай Олегович, прочитал я, что вы тут написали. Написали‑написали… – он снова начал перечитывать какие‑то бумаги, но в этот раз долго не задержался. – Придётся ещё раз писать. Поподробнее и честно. У меня тут полно ещё всего, 'так что… Вот вам бумага и ручка, если не хватит – ещё попросите. Пишите, а я тут пока…
Обойдя через стол, старший лейтенант шлёпнул на парту перед Николаем тонкую пачку бумаги и «биковскую» пластиковую ручку с полупустым стержнем – и снова уселся на своё место, сразу склонившись над папками. Подумав, Николай начал писать примерно то же самое, что уже писал вчера – но, раз особисту так уж это потребовалось, то подробнее. Начал он с самого начала, и к моменту, когда примерно на листе третьем дошёл до описания происходившего в автобусе ещё по дороге «в ту сторону», заметил, что старший лейтенант молча стоит у него за плечом, читая. То, как он подошёл, Николай почему‑то не заметил, и это его неприятно укололо.
Увидев, что он прекратил писать, офицер усталым и жалостливым голосом протянул:
– Ну, Николай Олегович… Ну что за ерунда опять? Он вздохнул и поджал губы, покачивая головой.
– А что такое? – Николаю, чтобы видеть его лицо, приходилось выворачивать голову, и шея начала ныть за считанные секунды.
– Эх… – офицер взял уже исписанные листы, пролистал и оставил в руках только первый, бросив остальные небрежно на стол. – Ну вот смотрите, что написано: «…Из состава студенческого строительного отряда, в скобках – ССО, «Спарта», базирующегося на посёлок Горькая Балка и выполняющего работы…» Ну что за ерунда, а? Голос его был, действительно, по‑настоящему усталым, в нём не было даже злости.
– А что я, по‑вашему, должен писать, если вы сказали – с самого начала и подробно? – Правду! – Офицер наклонился к Николаю и полуобнял его за плечи. – Я же не идиот, в конце‑то концов, я здесь такого навидался… Всё в жизни бывает, ну обманули человека, наобещали с три короба, угрожали, наконец – это вообще скорее всего, так? Ну, так все же свои здесь уже, чего уж такую развесистую лапшу строгать? Так что пиши опять сначала, но теперь уж нормально, договорились?
Обалдев, Николай некоторое время сидел неподвижно, ожидая пока старший лейтенант отойдёт, а потом начал писать снова, – с чистого листа, время от времени останавливаясь, чтобы покусать ручку, подбирая формулировки. Только первая страница заняла у него на этот раз минут десять, и офицеру, видимо, захотелось поскорее перейти на следующий уровень общения, относительно которого у Николая больших иллюзий не имелось. В этот раз он подошёл, грубо отодвинув стул, буквально из‑под ручки вытащил только что законченную перевёрнутую страницу и перекосился лицом.
– Издеваешься? – глухо и угрожающе спросил он.
– Господин старший лейтенант…
– Я спрашиваю, ты издеваешься?
– Как, по‑вашему, господин старший лейтенант, что мне ещё сделать? Это английский, поскольку если бы я пытался писать по‑латыни, то заткнулся бы на первой же фразе, не имея понятия, как будет «автобус» и «убить конвоира», а вы не смогли бы меня проверить. Ещё могу по‑японски – дилетантской азбукой «катаканой» и с обилием грамматических ошибок. Устроит?
Секунду они смотрели друг на друга: старший лейтенант сверху, а Николай снизу, изогнув шею и вцепившись в стол. Потом Николая вздёрнуло вверх, и их лица оказались вровень. На этот раз ему показалось, что через злость, усталость и раздражение во взгляде лейтенанта прорезалось и что‑то ещё – непонятное, но нормальное.
– Ну. ладно. – Офицер отпустил его плечи, но Николай, сработав мышцами, остался стоять, отодвинув голенями стул и медленно распрямляясь. – Пошли со мной.
Он даже не стал спрашивать особиста – куда – и вышел за ним в коридор, за дверью в который оказался скучающий давешний сержант. Спустились на этаж ниже – это оказалось первым, из чего Николай заключил, что его куда‑то повезут или поведут. Старший лейтенант вышел во двор, где у входной двери, покрытой свежей зелёной краской, стоял часовой в звании, кажется, рядового, поставивший при виде их ноги вместе, но не козырнувший. На дворе, оказывается, был день – наверное, часов пять. Сержант‑конвоир шёл третьим, при этом Николай, обернувшись, увидел, что тот снял короткий автомат с плеча на руку. Взгляд у него был такой же, как и у всех остальных, – мрачный и усталый.
– Сюда.
Вслед за усатым старлеем они вошли в обшарпанное двухэтажное здание, у входа в которое стояли сразу двое часовых, посмотревших на их процессию на этот раз не равнодушно, а с интересом. Внутри пришлось сделать несколько поворотов по запутанным пересекающимся коридорам, по планировке здание напоминало, пожалуй, общежитие какого‑нибудь ПТУ. Приказав им стоять и ждать, старший лейтенант скрылся за одной из дверей, из‑за которой доносился неразборчивый гомон, аккуратно прикрыв её за собой. Ждать пришлось минут пять, и на это время за дверью стало потише.
– Давай! – донеслось изнутри. Сержант, издав какой‑то звук, похожий на фырканье, приоткрыл дверь, давая Николаю войти. Внутри было накурено, но не очень душно, сизый дым волнами уплывал в распахнутую створку окна, выходящего па глухой кирпичный забор метрах в пяти. Вокруг нескольких сдвинутых столов расположились в непринуждённых позах человек десять молодых мужиков – наверное, лет до тридцати с небольшим, некоторые в головных уборах. Все они были в военной форме, по которой нельзя было определить род войск.
– Ну, – сказал один из военных, развалившийся в глубоком кресле на противоположной стороне комнаты. Звание его Николай тоже не сумел разглядеть. – И что это за чудо? Говоривший весьма успешно подражал голосу генерала из «Особенностей национальной охоты», и все сразу начали посмеиваться, указывая на Николая дымящимися сигаретами.
– Ну, вот видишь, – сказал уже сидящий среди остальных офицер‑особист. – Здесь всё народ бывалый, и таких, как ты с чучмеком, они в разных видах навидались. Так что лучше колись, парень, давай…
Николай стоял, не зная, что можно сказать, и старший лейтенант снова взял на себя инициативу.
– Ну, вот подумай вместе с нами, попробуй. Вот нацепил ты на себя это барахло, – он указал на валяющуюся, как только теперь стало видно, на ручке дивана строевку – то ли самого Николая, то ли Шалвы. – Говоришь, чтобы не сразу стреляли, а сначала подумали, так? Идея дурацкая, но вообще‑то умно. Когда на секрет наткнулся, то не попёр вперёд, а залёг и начал по‑английски вопить непонятно что, с той же целью. Это тоже умно. Но всё остальное, что ты тут рассказывал и писал – это всё совершенно не стыкуется. Ну не мог ты там пройти, если бы был тем, про кого ты с такими подробностями писал.
– Везунчик такой… – засмеялся кто‑то сбоку, затем таким же смехом сказавшего поддержали сразу из нескольких мест.
– Вот именно, – тоже усмехнулся особист. – Везучий, мол, лох. И умудрился прямо на нас выйти в такой замечательной компании…
– Я не лох, – сказал Николай. Это были первые его слова с того момента, как он вошёл в комнату. – Я не лох. Я офицер ВМФ России.
Смех и переговаривающиеся голоса угасли сразу, как отрезало.
– Группа «шесть‑шесть‑ноль»? – коротко и непонятно спросил его сидящий совсем рядом, лицом к спинке стула, молодой, высокий и светловолосый мужик со злыми и пронзительными глазами.
–Нет.
– Тогда что?
– После прохождения сборов по завершении курса организации и тактики медицинской службы ВМФ получил звание вместе с другими. Военная специальность – врач надводного корабля, но был в береговой авиации.
Все молчали.
– Да… – наконец произнёс кто‑то. – «Пиджак»… (Прозвище офицеров, получивших звание после обучения на военных кафедрах гражданских вузов.)
– Про лейтенанта, это ты загнул, – добавили впереди – не очень, впрочем, уверенным тоном. – Звание положено присваивать после выпуска. Раньше так было, по крайней мере.
Николай только пожал плечами. Своего военного билета он никогда в руках не держал, так что кто его знает, присвоили ему это звание «окончательно» или не присвоили.
– А где сборы проходил? – подал голос тот самый офицер, постарше остальных, который сначала имитировал Булдакова. Теперь было ясно, что он здесь старший по званию – майор. Для войны это много.
– В Балтийске, бывший Пиллау. На Косе, там стояла эскадрилья – противолодочники и поисково‑спасательные…
Вокруг стало тихо второй раз, и Николай занервничал, не зная, что он сказал не так. Всё это было чистой правдой. Слава богу, хватило ума не суетиться.
– Гришунь, – позвал майор, – ну‑ка, кликни там, кто у нас… Этот, ну, старший мичман. Понял, о ком я?
– Понял, сейчас будет…
Один из офицеров выскочил из комнаты, хлопнув дверью рядом с посторонившимся Николаем.
– И садись тут давай. Ребята, освободите там… Несколько человек сдвинули стулья, освободив один, кто‑то махнул рукой над столом, заваленным окурками и всяким мусором, как правило, остающимся после трапезы не очень взыскательных мужиков, не стеснённых присутствием женщин. Белобрысый офицер, так и сидящий в обнимку со стулом, при этом даже не подумал подвинуться, продолжая сверлить Николая глазами. Было неуютно. «Ну и плевать», – подумал он и сел. Кто‑то налил ему чаю и пододвинул немаленьких размеров кус бурого пористого хлеба, в который, оголодавший даже после нескольких мисок хорошей овсянки с хлебом вчера и сегодня, Николай и впился челюстями. Впрочем, куда нужнее и важнее еды ему вчера показался санпропускник с нормальным душем после.
Через минуту, когда он дожёвывал первый кусок и допивал первый стакан (если честно, то это был даже не стакан, а натуральная чайная чашка, из какого‑то, видимо, сервиза), дверь снова открылась.
– Здравия желаю…
Вошедший, на которого Николай обернулся, был старше всех остальных, – лет под сорок, пожалуй. В полевой форме, по которой было невозможно определить – старший мичман он или старший прапорщик. И почему мичман, интересно?
– Семён Валерьевич, полюбуйся, пожалуйста, на клиента.
Это сказал особист, с явным интересом переводящий взгляд с одного из них на другого.
– Это из той пары, которая на секрет второй роты вчера вышла с оружием. Молодой человек заявляет, что он офицер запаса, проходивший сборы – где бы ты думал? В Балтийске. Ты тут задай пару наводящих вопросов, а мы послушаем.
Николай отставил в сторону пустую чашку и – с сожалением – только что начатый новый кусок хлеба. Поднялся.
– Где в Балтийске комендатура? – спокойно спросил моряк, расслабленным жестом сцепив пальцы перед собой в «замок».
– Недалеко от гражданской пристани, метров сто, пожалуй. Справа музей, маяк, гостиница моряков. Слева через пару кварталов – флотская санэпидстанция.
– Угу, – мичман кивнул. – А что такое «Золотой якорь»?
– Это как раз та гостиница и есть. У самого причала, справа от того, где катер на косу ходит. За ней, наискосок, площадь с памятником погибшим. А про «Голубую устрицу» знаете?
– Нет. Слышал только.
– Это такое кафе на пляже.
– Ладно, ладно, это всё так, – это был майор. – Валерьич, ещё что‑нибудь?
– На какой, ты говоришь, косе был?
– На Балтийской. «Бе‑12», противолодочные торпедоносцы и пэ‑эс‑эс.
– Как командира части звали? – это спросил уже особист. Разговор, судя по всему, превращался в перекрёстный допрос.
– Полковник Скрипак. Имя‑отчество не помню.
– Фамилия начальника штаба?
– Не помню. Да и не знаю, – Николай пожал плечами.
– Что на косе у мола стояло? – это был уже снова мичман.
– Ну, если от города смотреть, то здание таможни – зелёное такое и деревянное, с флагом. Если глубже – то старый прусский форт, весь раздолбанный. Если совсем у моря – то там просто жилые дома. На холме – братская могила с войны, и пара отдельных, с обелисками. На мол остатки узкоколейки уходят, но они давно в бетоне.
– Ну, – немолодой мичман развёл руками, – я и не знаю. Всё верно. Про косу и я таких уж тонкостей не помню, так что…
– Тогда спасибо. Можешь идти, Семён Валерьич. Да, чаю не хочешь?
– Нет, спасибо, товарищ старший лейтенант. Я уж так. Он ушёл, и все снова повернулись к Николаю. На этот раз многие смотрели гораздо спокойнее и доброжелательнее, не было того наигранного насмешливого веселья, которое демонстрировалось сначала.
– Ну, что, парень, – особист поднялся со своего места и потянулся, похрустев суставами. – Один‑ноль в твою пользу. Случайный человек попасть в Балтийск просто так не может – это до сих пор закрытый город, так что если тут и легенда, то качественная. Я бы и вчера тебя милиционерам отправил, но мне не понравилось, как вы на наши позиции вышли. За нами тут, знаешь ли, настоящая охота идёт, такие трюки в ходу, куда там цирку…
– А почему «меня» отправили бы? А что с Шалвой? Это парень, который со мной был, как его рана?
Старший лейтенант поморщился, несколько человек усмехнулись, потянувшись кто за чем, начав какие‑то мелкие движения и переглядывания за столом. У бывшего студента, бывшего бригадира и бывшего раба, только‑только вроде бы окончательно решившего, что теперь‑то уж точно всё будет нормально, снова нехорошо ёкнуло в груди.
– Он… жив? С ним всё в порядке? В чём дело‑то?
– Да жив‑то жив, но… Мы тут, понимаешь, решили, что он в вашей паре вроде твоего контролёра. Молодой, конечно, но… Рану ему доктор почистил да зашил, с этим всё нормально. Вколол там, что положено, – особист махнул рукой. – Но его, в отличие от тебя, серьёзно допрашивали. Видно же, что кавказец, – он исподлобья посмотрел на побледневшего Николая, уже снова стоящего.
– А что, по ране не поняли, что он с нами? Что, он не говорил, что у него русский паспорт, что он в Первом Меде учится, в Питере?
– Ты успокойся, парень, – старший лейтенант сделал руками жесты, которые должны были означать не то «угасни», не то «садись». – Ничего с ним не случится. Отлежится, и как новый будет. Его и не били‑то, просто поговорили. А рана – это, знаешь, дело наживное, сегодня есть, а завтра нет. Она ни нам, ни кому другому ничего не доказывает.
– Мне, господин старший лейтенант, прочесть вам лекцию о том, как выглядят огнестрельные ранения, наносимые при стрельбе в упор? – Последнюю фразу Николай сказал, вероятно, слишком грубо – но он был уже заведён и на такие мелочи внимания не обращал. – Я с самого начала вам говорил, и всем, кто меня слушал, что там ещё девять человек осталось. Кто их спасать будет? Сами, как мы? Почему нас никто не вытаскивал? Почему у студента‑медика бок
пулей разорван, а вы тут все сидите, как в бане? На моих глазах двоих убили! Двоих моих ребят, студентов! Они…
– Заткнись, сопляк.
Белобрысый поднялся со своего места одним плавным движением, раскручиваясь в полуобороте. В руке его был пистолет.
– Не тебе нас стыдить, что мы здесь сидим. И про двоих убитых ты нам не рассказывай, мы все побольше видели. Будешь права качать – не выйдешь отсюда, понял?
Туннель пистолетного ствола заглянул в лицо Николаю, но он не сдвинулся с места. Швырнуть ногой стул в лицо стоящего в двух метрах человека получается только у киноактёров.
– Спокойно. Георгий, опусти пушку. Николай, извинись.
Ты не прав.
– Возможно. – Дышать удавалось с трудом. – И даже наверняка. Но я так и не услышал, когда и как будут вытаскивать моих ребят.
Подошедший сбоку старлей‑особист положил на его плечо руку, как тогда, в комнате для допросов, и после этого белобрысый и злой офицер убрал ствол, отворачиваясь.
– Слишком много не по делу хватаешься, – заметил ему даже не приподнявшийся из кресла майор, – пора бы уже успокоиться. А тебе, парень, – он снова повернулся к Николаю, – на твой вопрос пока никто ответить не сможет. Даже если ты нам не врёшь, и всё действительно так и обстоит, вытащить твоих студентов не так просто будет. Ты не знаешь, что здесь творится – что с одной стороны, что с другой. Но извиниться тебе всё‑таки придётся. Не передо мной – перед ребятами.
Голос его был спокоен, в нём не чувствовалось ни малейшей угрозы, но упрямство в данном случае выглядело уже совсем по‑детски, так что…
– Да. Господа, прошу меня извинить. Не хотел обидеть.
– Господа… – прыснул один из офицеров. – Во даёт ленинградец! Несколько человек тоже пустили смешки, но обстановка явно разрядилась.
– Здесь так не говорят. Это, знаешь ли, столичные штучки. Проще будь.
Здоровенный, широкоплечий капитан, распирающий мускулами камуфляж, поднялся с места и подошел к Николаю походкой долго сидевшего на одном месте человека.
– Ты на нас тоже не обижайся. Ни за сегодня, ни за вчера. Слишком много тут всего происходит, чтобы верить впервые в жизни встреченному человеку. Да и тебе ещё много всего придётся писать и рассказывать, чтобы тебя хотя бы всерьёз слушать начали. Но тебе отныне присваивается почётное погоняло «Наш студент». Устроит?
– Мне всё равно. Студент, так студент.
– Ну и ладно.
– Ребята, покормить бы студента нормально.
– Верно. Кто там у двери, свистните. Или здесь что осталось?
– Да я сейчас схожу, мне всё равно надо…
Один из офицеров, докурив сигарету в пару глубоких затяжек, погасил окурок в банке с водой, забитой уже до половины такими же, и, не слишком торопясь, вышел.
– Мужики, ну друга моего тоже, а? Ну что ему в камере сидеть? Ну пожалуйста…
Особист помялся, но кивнул – и тоже вышел, неловко толкнув при этом пустой стул у входа.
– Во, видал! До сих пор в старших лейтенантах, ни одного настоящего шпиона не поймал. Думал, наконец‑то повезло… – один из офицеров сказал это, обращаясь не к Николаю, а к другому, похожему на него сложением и лицом, но услышать труда не составило. Тот тоже сообразил это, повернулся ближе.
– Здесь каких только разведок нет, причём самых настоящих. Каждый второй «врач без границ», каждый третий ооновский мудак, а журналисты – так чуть ли не все. И турки, и англичане, и американцы, и грузины. Конкретно про твоего думали, что это грузинская заморочка, да вам ещё придётся все доказывать. Сейчас это так, тайм‑аут… – он описал в воздухе зажжённой сигаретой сложную фигуру.
Голоса продолжали перебрасываться репликами:
– Так ведь молодой же совсем…
– Ну ведь никто и не говорил, что он фигура. Так, первичный рецептор… Дополнить легенду, присмотреть, помочь пройти через нохчей.
– Я до сих пор не понимаю, как они прошли…
– Я тоже не понимаю. – это сказал уже сам Николай. Вокруг замолчали, ожидая продолжения, но он только пожал плечами, снова взяв чашку с чёрным, забитым плавающими чаинками чаем.
– Ну, повезло. Бывает. Кому‑то же должно везти.
«Кому‑то же должно», – повторил Николай последнюю фразу про себя. Кому‑то повезло, а кому‑то нет. Только вот кто это решает, на кого что приходится… Он снова вспомнил, как висела в воздухе кровяная взвесь после того, как убили Руслана, и какой был звук, когда Алексея ударили в живот. И потом – какой был звук, когда он завалил Хамида и Шалва рубанул его лопатой.
Принесли поесть – ещё хлеб, сало в целлофановом пакете, какое‑то печенье. Один из офицеров шустро вскрыл консервным ножом пару банок из принесённых, оказалось – рыбные консервы. Изголодавшийся давно и глубоко, Николай чуть не застонал вслух, когда положил в рот на шмате хлеба первый кусок сала – перченого, пахнущего чесноком. Сало было тёплое и мягкое, но всё равно необычайно вкусное, пропитывающее ароматным жиром каждый нерв до самых кончиков пальцев, сразу ставших горячими, как после часа на солнце. Стараясь не очень демонстрировать на своём лицо то наслаждение, которое испытывал, он ел, мысленно разделив лежащее перед ним сокровище на части – «свою» и Шалвы, который сейчас должен был прийти. Надо было бы, наверное, подождать его, но этого он просто не мог и надеялся, что Шалва простит.
Периферическим зрением и почти отключившимся слухом Николай осознавал окружающее как через парниковый полиэтилен. Мысленно он поблагодарил остальных за то, что на него никто не смотрел – все были судя по всему заняты какими‑то своими делами и разговорами. Деликатные люди, кто бы знал…
Следующий кусок у него выбили из рук, нож со стола улетел далеко в сторону, за ним последовали тарелки и пакеты из стоящих перед ним, на кого‑то, в стороны, на пол. Особист стоял рядом, бешеными, больными глазами глядя прямо на него.
– Гад ты… – в его голосе была тоска, презрение, злость – всё вместе. – Мы же тебе чуть не руки жали, мы же тебе поверили уже, гад…
– Ну? – спросил майор, так и не уходивший из комнаты всё это время.
Старший лейтенант вместо ответа протянул ему лист бумаги. Окно давало достаточно света, и Николай сумел увидеть в мелькнувшем при передачи из рук в руки листе какой‑то короткий блок строчек – на другой стороне. Майор прочитал и передал офицеру рядом, тот даже не стал вчитываться, просто пробежал глазами, пока переносил из одной руки в другую, передавая следующему. По одному, офицеры читали страницу и, передавая её дальше, тоже начинали молча смотреть на него – кто с презрением, кто с жалостью или чем‑то ещё. Несколько человек отвернулись, кто‑то вышел, хлопнув дверью.
– Что… – начал он.
– Заткнись.
Кто‑то поднялся и встал прямо за его спиной. «А ведь меня сейчас убьют, – подумал Николай. – Отвезут куда‑нибудь. И тогда всё. Сейчас последние минуты пошли».
– Что там… Вы должны сказать…
Голос исчез, остался только сухой хрип. Так, наверное, может разговаривать мертвец.
Вместо ответа особист протянул вернувшийся к нему листок. Обмирая от предвкушения ужаса, по сравнению с которым всё предшествовавшее, что он пережил за эти месяцы будет ерундой, Николай перевернул его, перевернул ещё раз, поворачивая к себе текст.
«В ответ на Ваш телефонный запрос сообщаем, что студент Ляхин Николай Олегович не находится в списке обучающихся на 5 курсе лечебного факультета С.‑Петербургского Государственного Медицинского Университета им. акад. И.П.Павлова, равно как и не обнаруживается в списках студентов других курсов и других факультетов Университета. Студент Сослани Шалва Мамедович…»

Листок вырвали у него из рук, сзади на затылок легла тяжёлая рука, руки заломили за спину. Николая тащили по коридору, откидывая взглядами выходящих на шум, а он вырывался, натыкаясь на удары, и кричал: «Я не Николай! Я Аскольд! Я по документам Аскольд!». Потом его ударили так, что он решил, что уже умер. А потом вокруг действительно стало темно и пусто, и это было, кажется, навсегда.

Десять

– Ну вы даёте… Ну вы и даёте оба… Нет, это что‑то было особенное…
В этой комнате Николай, которого, как он сумел доказать, звали совсем не так, ещё не был, но она не слишком отличалась от окружающих. Два стола, один глухой, с тумбами, а второй прозрачный, стулья, старый телефон – ещё с диском.
– Ещё раз и сначала. Почему Аскольд?
Николай вздохнул. Это объяснение ему пришлось за последние два дня повторить раз двадцать, в разных вариациях. После раза пятого тот старший лейтенант‑особист представился, его тоже звали забавно – Мареком Вячеславовичем. Именно не Марком а Мареком, по‑чешски. Как на самом деле звали человека, который допрашивал его теперь, Николай не знал. – Ну? Совсем заснул?
Пришлось, вздохнув, начать в двадцать первый раз. Сам виноват.
– По свидетельству о рождении записан Аскольдом, оттуда – по всяким официальным бумагам. Но мне никогда это имя не нравилось, а уж в школе… Лишний повод быть с краю. Так что привык как‑то, Аскольд‑Коля, вот и Коля. Многие и не в курсе, что меня как‑то иначе на самом деле зовут.
– А не поменял почему?
– Сначала шестнадцати лет ждал, потом дед ругаться бы начал – это он меня и назвал… А я не хотел обижать. А потом привык как‑то… Да вроде и не моё имя, просто так стало… А в институтских документах так и остался Аскольдом, да и ещё где‑то, наверное.
– Что, балетом кто‑то в семье занимался? Танцевал?
Допрашивающий – или, скорее, беседующий с ним офицер глубоко затянулся сигаретой, прислонившись спиной к оконной раме. Курил он много.
– Да нет, почему… А… – Николай понял и почти засмеялся. Вчера засмеялся бы точно, но сегодня многие вещи казались менее смешными.
– Нет, ведь не Рудольфом же, и не Сильвестром там… Это в честь крейсера…
– Чего?
Вот тут эмвэдэшник, наверное, удивился по‑настоящему. Хотя Николай уже убедился, что тот знает о нём достаточно много, но это были всё официальные и полуофициальные сведения, о которых можно было где‑нибудь прочесть. Такого, он, наверное, не предполагал. Собственно, и то, что с ним разговаривает милиционер, а не военный, было просто предположением. Форма одежды на собеседнике была такая же, как и у остальных, но «про себя» такое слово проходило хорошо – значит, могло оказаться и верным.
– Дед военным моряком был… ну, точнее, военно‑морским врачом. Вот и… А отец сделал, как он сказал, у нас в семье настоящий патриархат был: что говорил дед, то и делалось. Какое‑то время…
– А была бы девочка, так Авророй? – эмвэдэшник пнул стену ногой, странным образом демонстрируя удовольствие от своего вопроса.
– Нет, вряд ли. Сестра есть, но…
– Но не Диана и не Паллада. Ладно, поехали дальше. Объяснить, почему в факсе было сказано, что ты нигде не учишься?
– Ну, можно догадаться, наверное. Теперь, во всяком случае…
– Давай. Посмотрим, как у тебя получится.
– Документов у нас никаких при себе не было, вот и записали со слов – Николай, так Николай. Я же не знал, что вы так сразу проверять начнёте…
– Ну‑ну…
– А в университете секретарша в канцелярии не по карточкам лазала, а просто в компьютер забила ФИО на инициалах. Вот ей и выдало, что таких нет. Так?
– Почти. В общих чертах. Не считая того, что ей понадобилось двое суток, чтобы ответить на первый запрос. Посланный раза три.
Николай кивнул. Уж это его не удивляло совершенно.
– Извините, что я спрашиваю, но… Как к вам обращаться? Он ожидал, что офицер представится, но тот только улыбнулся, помахав в воздухе ладонью.
– А просто. Товарищ капитан. До какого звания у тебя дед дослужился?
– Полковник. Под конец в академии Кирова в Питере работал, преподавал. Оттуда и в отставку вышел.
– Понятно… Ладно, чего только не бывает в жизни. У тебя имя не то, у твоего грузина – отчество. А тут уже все изготовились… Неплохо тебя особый отдел давил, а? Не Мамедович он, мол, а Махмудович, и во всём уже раскололся!…
Капитан засмеялся, запрокидывая голову. Такое поведение вообще выглядело странновато – переход от деловитого спокойствия к проявлению эмоций и обратно за секунды.
– Нормально… Хорошо, что сразу не шлёпнули. Это была как раз та самая мысль, которая пришла в его голову, когда он очнулся в камере. С тех пор Николай не переставал ругать себя за глупость.
– Да нет, это ты преувеличиваешь. Бывают, конечно, всякие ситуации, но здесь тебя бы передали в фильтрационник, а там… – он махнул рукой. – Кстати, а кто такой Сильвестр?
–Что?
Николай не понял и посмотрел на капитана удивлённо.
– Ну, минуту назад ты сказал что‑то вроде «Ну я же не Сильвестр». Кто это?
– Это когда вы про имя спросили? ‑Да.
– Рудольф – это Нуриев, конечно, а Сильвестр – тогда Кэмпбэлл. Тоже известный танцор. Просто имя нестандартное, вот и…
Капитан покивал. В принципе, ему всё было уже здесь ясно, но что‑то не отпускало, какая‑то мелочь из услышанного. Надоедливый студент воспользовался паузой и снова задал вопрос, не в первый уже раз:
– Товарищ капитан, так что с ребятами будет? Думают что‑нибудь? Их же вытаскивать оттуда надо.
– Надо‑надо, – эмвэдэщник закивал, постукивая ботинком по полу. Думал он при этом явно о своём. – Да только здесь много чего надо бы, честно говоря…
– А как же…
– Знаешь что, – перебил Николая внезапно вскинувшийся капитан. – Как по‑твоему, сколько там в селе бойцов?
– Человек пятнадцать обычно.
Николай искренне обрадовался вопросу: это был первый раз, когда у него спросили что‑то конкретное, из потенциально связанного с ориентацией всякого спецназа в том направлении. Кажется, сдвинулось что‑то всё‑таки, хоть и с огромной задержкой.
– А случайных сколько может быть, плюс пацанов всяких со стволами? Здесь, знаешь, с одиннадцати лет человек стрелять умеет.
– Да, я знаю. Таких ещё, пожалуй, столько же. Может, чуть меньше.
Как раз в этот момент он вспомнил старика с орденской колодкой и поморщился. Ладно, свидимся ещё, «хьакъволу маждада» (Заслуженный, достойный аксакал (чеч.) .
– Ну вот видишь… – Капитан покивал сам себе.
– Что – видишь?
– Где это находится, ты не знаешь, сколько там бойцов– тоже не знаешь, но считаешь, что много. Что ещё туда же? Никакой власти в селе нет, кроме местной – ни федералов рядом, ни участкового, ни председателя колхоза, ничего такого. Так?
– Ну, так конечно, но…
– А с таким началом, Коля, никто галопом не поскачет по Чечне, размахивая шашкой и спрашивая у всех подряд, не видали ли они твоих друзей. Информация нужна, информация, понимаешь? Информация – это основа современной войны. Это не моё, конечно, дело, но просто знай, что того, что ты пока вспомнил, недостаточно даже для самого простого, – чтобы начать думать о том, чтобы что‑то организовывать. Мы, конечно, всё передали по инстанциям в первый же день, и этим делом уже кто‑то наверняка занимается, но здесь ты сейчас ничего не сделаешь, если не убедишь командиров, что у них нет ничего более важного, чем вытащить из этого гадюшника твоих ребят и эту девочку. А как – я не знаю. Слишком мало мы все знаем.
Несколько секунд Николай не мог сказать ни слова, а потом выдавил: «Я ещё там написал много чего» – хотя и понимал, что это тоже не аргумент.
– Да я читал, конечно… Но сам видишь, каждый в первую очередь думает о том, сколько солдат погибнет, если это силовым путём решать. И опять же – неизвестно где‑Голое эмвэдэшника был полон доброжелательности. Николай ждал, что будет сказано что‑нибудь ещё, но тот лишь рукой махнул. Ладно, во всяком случае, с Шалвой всё в порядке – его он сегодня видел, минут пять было перекинуться новостями и мыслями, так что хоть что‑то хорошее.
– Как бы мне с домом поговорить? – поднял он голову. – Сентябрь уже, семья волнуется. Да и у Сослани, наверное, тоже.
– Через междугородку можно было бы попробовать, наверное, заказать там, но знаешь… – капитан поморщился. – Я тебе искренне не советую. Выходить с территории бригады, давать какой‑то местной девчонке номер своего питерского телефона… Да тебя просто и не выпустят пока. Сиди пока сидится, найдём возможность – так переправим вас обоих в Ленинград, а пока…
Капитан развёл руками и поднялся с края стола.
– А‑сотовые?
– Сотовые, ну ничего себе! Ты забыл уже, что не в Питере находишься и не в Москве? Я не знаю, какая компания станет эту местность сотовой связью для телефонов покрывать, вот был бы номер… Связь есть, конечно, но из доступного тебе… – он подумал. – Вот полгода назад «Комсомольская правда» приезжала со своей системой космической связи, через спутник. Поставили палатку, и всем давали по пять минут поговорить, кто дозвониться мог. Это здорово было. Но сейчас… Я посмотрю, конечно, но подумай, проще, наверное, телеграмму дать. Напиши там к вечеру, я посмотрю. – Капитан поднялся окончательно и остановился перед Николаем. – Давай тогда, увидимся, – он протянул руку для пожатия. – Не горюй теперь. О вашей команде тут уже легенды ходят. Всё нормально будет.
Он пошёл к двери, открыл, остановился.
– Да, а по поводу того, что вы ту машину сначала нашли там, потом бросили, это вы молодцы. Повезло, наверное. Ну, счастливо.
Дверь закрылась. Николай сидел, облитый потом, содрогнувшись от последней фразы уходящего. Ох, не так уж прост капитан! Смотрел он на него, когда уходил, или нет? Полгода он здесь, значит, и это минимум. Тогда и не обязательно милиционер – те, кажется, по командировкам сюда прибывают. Или просто совпало так: одна, другая…
Николай огляделся по сторонам, в ожидании того, что за ним придёт сержант и проводит в камеру. Хотя всё вроде бы разрешилось, и отношение к нему и раненому грузину стало теперь нормальным, но другого места им пока не нашлось.
– Готов?
В дверь заглянул какой‑то боец с незнакомым ещё лицом, на котором было почти такое же усталое выражение, как и у других.
– Да, конечно…
Солдат просто махнул рукой, приглашая Николая за собой и открыв дверь пошире. На первый взгляд, ему было лет семнадцать, – лицо еще совсем мальчишеское.
– Тебя как зовут?
Шагая рядом за солдатом по пустынному двору, по которому пробегали внезапные тени от скользящих высоко наверху под порывами ветра облаков, Николай размышлял о том, что бы могла означать оговорка непонятного по принадлежности к конторам и службам офицера о том, что это «бригада», и наличие в ней мичмана, хорошо знающего Балтийск. Морская пехота?
– Вообще‑то Аскольд… – ответил он после паузы.
– У‑у‑у… А меня Артём. Почти тёзки.
Фраза подразумевала улыбку, но её на мальчишеском лице провожатого (конвоиром Николай его уже не считал) не нашлось.
– Правда, что вы оба студенты?
– Ну…– Николай пожал плечами. – Правда, конечно. Я на терапевта учился, а мой товарищ, Шалва, – на стоматолога.
– Здорово…
Солдат поправил на плече автомат, выглядевший слишком громоздко для его худого тела. «Нет, – подумал Николай, – это не морпехи». В Балтийске его как‑то поразила встреча с парой таких восемнадцатилетних ребят в идущем по городу автобусе. Стоя рядом, он, в толчее, упирался им носом где‑то в уровень грудины. Решив сначала, что стоит в «яме», а они наоборот, «на приступочке» – в старых квадратномордых автобусах, давно уже исчезнувших с улиц Ленинграда, такое случалось, Николай посмотрел тогда вниз. Когда его взгляд поднялся обратно, в нём была, наверное, детская обида. Они, как выяснилось, стояли вровень. Так что…
– А ты что делал на гражданке?
– Да ничего, в общем, – теперь пожал плечами парень. – В школе учился. Пытался в универ поступить, но срезался. А ты с первого раза?
– Да. Я после училища был, мне лете было поступать. А ты на кого хотел?
Они уже подошли к двери с часовым, и тот с интересом начал разглядывать лицо Николая. Цирк, что ли?
– На экономиста. Зря, наверное. На бесплатную квоту «все билеты проданы», как говорится…
– А город какой?
– Архангельск.
– А ты? – Николай повернулся к часовому.
– А я из Омска. Только вы бы проходили, ребята. Выйдет кто из офицеров, мне втык сделают. Устав караульной службы, всё такое…
– Ладно, на боевых отдохнём от устава. Пока, омич. Провожатый сплюнул в сторону и открыл дверь перед Николаем.
– Пока, – успел сказать тот, прежде чем они вошли. Боец у входа только кивнул.
До вечера Николай успел поговорить, наверное, с пятью разными офицерами, все в промежутке от лейтенанта до капитана, с удивительным занудством поднимая одну и ту же тему. Несмотря на то, что такое поведение живо напоминало известный анекдот о том, как учёные нашли в лесу ребёнка, выращенного дятлами («уже на следующий день он всех задолбал»), разговор позволил Николаю уяснить для себя ряд деталей. Первое – то, что, несмотря на утверждение давешнего эмвэдэшника о невозможности установить село, откуда они с Шалвой так ловко сбежали, скорее всего, как раз это не представляло значительной проблемы. «Посидеть пару часов с картами, подумать, и всё, – сказал Николаю один из офицеров во время очередного переворачивания темы другим боком в промежутке между двумя тарелками картофельного супа. – Здесь не такие уж большие концы в любую сторону, если ходить тихо…»
«Ходить тихо» было, как Николаю показалось, чем‑то вроде местного комплекса. Все его собеседники, одетые в военную униформу и теоретически куда более агрессивные, чем случайно выбранный человек, начинали или зримо, или где‑то внутри себя морщиться, если разговор хоть каким‑то краем касался реальных боевых действий. Судя по всему, в мятежной республике сейчас было затишье, и обе стороны после серьёзных летних боёв за контроль над отдельными частями Чечни копили силы и зализывали раны. Николаю никогда не пришло бы в голову обвинить в трусости боевых офицеров и пацанов, пусть и младше его по возрасту, но проводящих годы не среди весёлой студенческой компании, а в окопах и пулемётных гнёздах, но… Как раз сейчас никому воевать явно не хотелось. Оставшимся в рабстве студентам и несчастной Иринке все сочувствовали, и каждый в отдельности вроде бы и хотел ей помочь, – но стоило военным собраться друг с другом, в разговоре сразу всплывало слово «приказ».
«Нет приказа», «без приказа нельзя ничего», «надо ждать, если решат, то приказ будет, и тогда…». После нескольких подобных фраз от разных людей Николай мысленно махнул рукой. Было ясно, что сию минуту никто ничего делать не станет. И дело было даже не столько в личном нежелании военных лишний раз испытывать судьбу, сколько в том, что шаткое, непрочное равновесие, установившееся в мятежной провинции, устраивало слишком многих. Оно создавало хоть какую‑то видимость «нормального положения дел», за которую цеплялось что‑то уже реальное: установление порядка в виде подкреплённой внутренними войсками милиции, организация выплаты пенсий и пособий, восстановление производств и сельского хозяйства – хотя бы на самом начальном, примитивном уровне. Честно заплатив за хоть какой‑то мир кровью своих солдат, Россия не могла позволить себе рисковать потерять всё снова, нарушив хрупкий баланс.
Так прошло ещё два дня. Промучившись над телеграммой, Николай не смог придумать ничего лучшего, как послать короткое, всего в несколько слов, сообщение не родителям, а человеку, который мог перезвонить и передать им её содержание из другого города. Повезло, что самарский адрес старого приятеля и его почтовый индекс Николай знал наизусть, а для того имя Аскольд не было пустым звуком. Причиной таких сложностей было нежелание использовать в телеграмме свой питерский адрес и своё «обычное» имя – все‑таки известное некоторой части местного населения. Мысль о том, что через какое‑то время – может быть, даже годы – кто‑то из боевиков вдруг явится к нему домой, где царит мир, не просто приводила Николая в ужас, она заставляла его нервно трясти головой, отбрасывая прочь те картины, о которых не хотелось даже думать, чтобы только не накаркать.
Николай прекрасно понимал, что после всего произошедшего нервы у него были явно не в порядке – но поделать ничего не мог. Ситуация оказалась патовой. Невозможно было совершить что‑то без риска ухудшить существующее положение, а любой ход, который Николай мог придумать, вел к большим и явным проблемам – или для него лично, или для всех вокруг. Герои кинобоевиков, способные при помощи шестиствольного пулемёта в одиночку расчистить вокруг себя жизненное пространство, наверное, не колебались бы здесь ни секунды – украли бы пулемёт и в стиле Дюка Нюкема прошли обратным маршрутом в то чёртово селение. Беда была в том, что Николай таким вот суперменом не являлся даже отдалённо. Как‑то не принято в мединститутах учить «ботаников» столь серьёзным вещам, связанным не с защитой жизни, а с её прямым укорочением…
Шалва, бок у которого уже заживал, сумел связаться с роднёй в Питере и уже получить от них ответ. У него, судя по всему, всё было в порядке – но несколько попыток Николая как‑то надавить на своего бывшего подчинённого с целью заставить его поучаствовать в надоедании окружающим, натолкнулись на явное отсутствие энтузиазма. В глубине души Николай понимал, что кавказцу в этих краях тяжелее вести себя на той же «грани фола», какую он установил для себя. Увы, это обстоятельство, при всей его логичности, ни радости, ни результата не приносило. С самого начала действуя в одной связке с Николаем, Шалва обеспечил себе что‑то вроде невидимой, но принимаемой им «пайцзы». Обижаться на грузина и явственно на него давить Николай теперь права не имел.
Теперь же на территории, занимаемой штабом и службами сводного полка бригады морской пехоты, на полевые позиции которой они так неожиданно выбрались, кроме размышлений у Николая не оказалось совершенно никаких занятий. Именно от отсутствия более реальных дел он и провёл микрооперацию с целью установить, на территории какой именно части они с молодым стоматологом оказались. Это позволило хотя бы отвлечься. Итогом цепочки полуслучайных фраз, выловленных в разговорах с полудюжиной разных бойцов и младших офицеров, стал ответ на вопрос, произнесённый им у «курилки» – вкопанном в яму ведре, окружённом вколоченными в землю лавками.
– А что, в военкомате нельзя было в танкисты попроситься?
Только что, в ходе неспешного, пропитанного сигаретным дымом разговора, один из сидящих рядом бойцов рассказал ему и остальным, что, судя по всему, является единственным не‑танкистом в мужской части своей семьи. Два десятка родных и двоюродных братьев и дядек невысокого и жилистого парня, украшенного россыпью веснушек, в разные годы отслужили, по его словам, в танковых войсках – то ли по установке местного военкомата, то ли по общему фенотипу. Насколько Николай помнил, высоких в танкисты не брали.
Ну что, ответит или нет?
– Кто его знает… – парень поддел носком сапога валяющуюся перед лавкой обгорелую спичку. – Попросить, это, конечно, можно было, но я подумал – зачем? Хоть море увижу…
Сидевшие вокруг бойцы посмеялись.
– Если бы на Тихоокеанский, может, и увидел бы что новое после учебки. А здесь… Половина степь, половина горы. Одно название, что морская пехота, а так…
Он махнул рукой, не догадавшись поднять глаза на Николая. Впрочем, и это ничего не поменяло бы. Николай сидел совершенно расслабленно, не куря, но свесив руки между колен – как и все остальные, неглубоко и сочувственно кивая. Вся радость от своего микроскопического успеха осталась внутри. Глупо, конечно. Как тот медведь в анекдоте про заблудившегося туриста: «Чего кричишь? – Думаю, может услышит кто? – Ну я услышал. И что, легче стало?». И тем не менее, стало. Хоть в чём‑то.
Ближе к вечеру, протрепавшись, пробродив без дела и проломав себе за это время все мозги в попытках решить постепенно и безрезультатно углубляющуюся в извилины проблему, Николай уже размышлял о том, переведут его на ночь в какое‑то другое место для спанья, как обещали, или оставят под замком, когда его неожиданно позвали. К этому времени было уже темно.
Расслабленно двигаясь за провожатым в сторону хорошо уже знакомого штабного домика, Николай внезапно ощутил нехороший укол в сердце, какое‑то неясное предчувствие. Возможно, дело было просто в безотчетной ассоциации с прошлыми разами, когда периоды пассивности и безделья сменялись переменами в жизненной ситуации, причём кардинальными. Он покосился на сопровождающего – крепкого бойца, небрежно покачивающего раскрытой ладонью в такт своим шагам. Боец был постарше других – возможно, контрактник. Хотя кто его знает, бывают ли контрактники в морской пехоте. Знаков различия, насколько можно было разглядеть в скупо освещающем двор электрическом свете, на его форме не имелось.
– Сюда, – коротко показал солдат, когда они поднялись на знакомый уже второй этаж. Обычная дверь, ничего особенного в ней не было, но сердце почему‑то заколотилось. Уже остановившись перед дверью, Николай сумел рассмотреть провожатого чуть получше. Лет тридцать с небольшим, лицо спокойное – и, пожалуй, усталое. Это всё. Остальные детали лица и фигуры ничем его от остальных военных не отличали. Да и усталость‑то была здесь характерна почти для всех, даже ничего особого в данный момент вроде бы не делающих.
Обстановка в комнате тоже оказалась привычной. Вероятно, предстояла очередная «беседа». Откинувшись к стене, за столом в вольной позе сидел мужик лет сорока, тоже почему‑то без значков и звёздочек – хотя, как Николай мгновенно прикинул, по общему типажу он тянул, пожалуй, на подполковника. На столе лежал широкий лист плотной бумаги, приподнимающийся на сгибах, – скорее всего, карта. Рядом – нетолстая пачка чистой бумаги и пара ручек.
Всё это Николай успел охватить взглядом, пока сидящий, не меняя позы, разглядывал его самого, а сопровождающий запирал за собой дверь.
– Ну что, Аскольд Олегович, – сидящий принял, наконец, нормальную позу, перестав раскачиваться на ножках стула. – Вечер добрый.
– Добрый, – согласился Николай. Приветствие получилось не очень приличное, но начинать его сначала было бы теперь глупо.
– Садитесь, чего стоять?
Свободный стул, для разнообразия, находился сейчас не за партой в дальнем углу комнаты (откуда допрашиваемому, скорее всего, было бы трудно прыгать на следователя), а рядом, на углу того же самого стола. Примета не очень весёлая, ну да чего уж там. Сел. – Мы тут с вашим товарищем побеседовали пару часиков. Хороший у вас товарищ…
– Грех жаловаться.
Николай чувствовал собственное напряжение, но пытался демонстрировать если не расслабленность, то хотя бы спокойствие. Насколько это хорошо получалось, судить ему было трудно.
– Ну что, и с вами побеседуем?
Сидящий за столом опёрся на локти и начал изучать лицо бывшего студента с каким‑то уж особо демонстративным вниманием – так смотрят в зоопарке на экзотическое, но безопасное животное.
– Можно и побеседовать. Только представьтесь, пожалуйста.
Николай счёл для себя огромной удачей, что его голос при этих словах не дрогнул. Удивительно, каким количеством маленьких радостей может быть наполнена жизнь‑Человек за столом усмехнулся – слава богу, спокойно и даже, кажется, доброжелательно. Второго, стоящего сзади‑сбоку и незримо давящего на спину, Николай видеть не мог – но предполагал, что тот усмехнулся тоже.
– Меня зовут Евгений Евгеньевич. Я офицер Федеральной службы безопасности России. Это вас устроит?
– Вполне.
Николай коротко и уважительно кивнул. Контора была серьёзная, даже слишком – для его масштабов. Мораль?…
– Ну, тогда начнём. Покажите, Аскольд Олегович, как и откуда, по вашему мнению, вы бежали, – он перевернул карту и расправил складки тяжёлой ладонью.
– Товарищ подполковник – если я не ошибаюсь…
Второй фээсбэшник сзади явственно хрюкнул, и назвавший себя Евгением Евгеньевичем кинул на того быстрый взгляд.
– Ошибаетесь, – сказал он, – Но не намного. А что, меня кто‑то подполковником назвал?
– Нет. – Николай пожал плечами. – Извините, если ошибся. Мне просто показалось так.
– Ну, так и называйте меня по имени и отчеству, чтобы не казалось чего лишнего. Евгений Евгеньевич.
– Хорошо, Евгений Евгеньевич. – На этот раз фээсбэшник кивнул. – Мы по темноте два дня бежали. Откуда – не знаем, название нам как‑то не затруднились сообщить. Бежали просто вдоль течения реки, ночью в овраге отлёживались. Так что спрашивать, откуда – это не очень…
– А вот смотрите.
Он крутанул в руках ручку и указал на точку на карте.
– Вот сюда вы вышли перед самым рассветом девятого. Бежали и ехали, по вашим росписям и словам Шалвы Мамедовича, вы ровно две ночи плюс несколько часов предшествовавшего дня. Кстати об «ехали»…
Офицер стукнул о стол пистолетом, который быстрым движением достал откуда‑то с колен. Это был тот самый.
– Машину, по вашему замечательному рассказу, вы не то нашли, не то угнали. Нехорошо, конечно, но бывает. У конвоира вы отняли «Калашников». Откуда взялся пистолет?
Николай помолчал секунды две, собираясь с мыслями. Сказал им Шалва про водителя или нет?
– Из машины. В бардачке лежал…
Приподняв предупреждающе ладонь, фээсбэшник достал снова откуда‑то из ящика тумбы стола листок бумаги и с выражением зачитал, то и дело поднимая глаза и вставляя свои комментарии:
– Пистолет марки «Чешска Зброевка 100», согласно заводскому номеру, относится к партии, захваченной в ходе некоей операции конторой под названием «Straz Graniczna», то бишь пограничной охраной Польской республики. Операция та имела место быть на границе с Литвой и проводилась, соответственно, в тесном с ней сотрудничестве. 16‑го января 1998 года, в ходе операции по задержанию группы контрабандистов… Угу, оказали сопротивление, было применено оружие, погиб szeregowy, то есть рядовой этой самой пограничной охраны… Понимаете, к чему я веду?
–Да.
– Это пистолет из тех самых. Партия до сих пор нигде не всплывала, и пока вы с грузином не вышли на полк, все, имевшие отношение к этой старой истории, что называется «по умолчанию» предполагали, что стрелковка тихо‑мирно лежит где‑нибудь на складе в Польше или Литве. А теперь я в последний раз спрашиваю вежливо, Аскольд Олегович: откуда взялся пистолет? Если вы не отвечаете и в этот раз, разговор сам собой не закончится, но он будет проводиться совсем в других условиях и совсем другим тоном.
Второй фээсбэшник шевельнулся за спиной, давя на нервы. Хотелось обернуться – но этого явно не стоило делать, если не хочешь, чтобы тебя начали ломать грубо.
– Хорошо, Евгений Евгеньевич. Если можно, употребляйте слово Николай, мне оно как‑то привычнее. И можно без отчества.
– И то и другое, и можно без хлеба. К делу, юноша, к делу!
– Пистолет мы действительно взяли из бардачка машины водителя, которого я убил. – Николай остановился, ожидая, что его всё равно прервут, но никому это в голову не пришло, и он продолжил фразу: – Шалва пытался меня остановить, но машина нам нужна была отчаянно, без неё бы мы не выбрались. Я один это сделал.
– Так…
– Водителя мы перетащили на заднее сиденье, там его потом и оставили, когда бензин кончился. Уже почти утро было, а то, как мы на пикет нарвались вы, наверное, уже от Шалвы слышали.
– Назад. Рассказывай, каким образом ты один это сделал?
– Одиночным, из «Калашникова». Присели в тенёчке, когда машина прошла и стало видно, что водитель один, а механизм явно местный, то… Метров пятнадцать было.
– Понятно. Дальше.
– Ну, это, собственно, всё. Подошли, посмотрели, перетащили водителя… В бардачке пистолет и запасная обойма оказались, да и водитель явно был из местных абреков, так что…
– Так что всё нормально, да? Ладно, ещё вернёмся к этому. Сколько, по‑твоему, вы на машине сумели пройти? Хотя бы приблизительно?
– Даже приблизительно не смогу. По времени – часа четыре или четыре с половиной, а может и меньше, часов у нас не было. Скорость тоже сложно определить, но вряд ли больше‑километров пятнадцати в час.
– Нарисуй общий план того села, где вас держали.
У фээсбэшника, судя по всему, имелась дурацкая привычка неожиданно и круто менять темы. Наверняка так и было задумано, но комфорта это не прибавляло. Николай начал короткими набросками обозначать на чистом бумажном листе примитивный план: очертил основные улицы, несколько отдельно стоящих домов, привязал реку с висячим мостом, указал приблизительное направление на север, вспомнив, как над проклятой деревней ходило солнце.
– Молодец, – с явным интересом в голосе сказал старший из офицеров, когда он закончил. – Где так насобачился?
– Спортивное ориентирование. Карты и бег.
– Молодец, – снова повторил он. – Гиви, что думаешь? • Николай мысленно открыл рот для уточняющего вопроса – на грузина второй фээсбэшник, которого он сначала принял за контрактника, явно не походил. Впрочем, точно так же мысленно он этот рот и закрыл, засунув вопрос поглубже.
Офицер, которого назвали Гиви, шагнул к столу и начал одновременно разглядывать и набросок, и саму карту.
– Ты писал, там что‑то вроде расстрелянного пионерлагеря было? – спросил он, немного подумав. Голос у Гиви был, оказывается, богатый.
– Да. Или пионерлагерь, или дом отдыха. От зданий не больше половины первого этажа осталось, но именно так мне и показалось.
– Забавно.
Он повернулся к старшему офицеру.
– Ты понял уже?
– Биной.
– Вот именно. Причём не Биной‑Ведено, а Биной‑маленький. И по реке похоже, и по километражу. Очень забавно. Знаешь, – он повернулся к Николаю. – Это не пионерлагерь, а турбаза была, её ещё в первую войну артиллерией раздолбали. Но самое здесь забавное, что выбраться из тех краёв паре дилетантов настолько непросто, что это логично наводит нас на разные мысли…
– Наводит, – согласился «двойной Евгений», многозначительно кивнув в ответ на переведённый на него взгляд Николая. – Если оттуда без потерь выбираются крутые ребята, в слаженных командах и с оружием, это уже чудо. Спецназ всяких хитрых контор и армейцы ходят почти везде, но вы на них, извините, слабо похожи. Предположим, – он предупреждающе поднял руку, не разрешая себя перебивать, если бы такое намерение у Николая и появилось. – Предположим, что вам очень здорово везло всю дорогу. Пара мелких спортивных разрядов у тебя, причём по самым пригодившимся специальностям. Знание мингрельского Шалвой. Чисто, по вашим словам, сделали конвоира. Взяли оружие и поскакали по речке, рассыпая за собой кайенскую смесь. Нашли себе машину, пристрелив случайного шофёра, который также случайно оказался вооруженным контрабандным пистолетом и вообще бякой. Причём машину эту нашли как раз в тот момент, когда вас, по всей логике, должны были догнать и взять. Успешно отбились от патруля, который на всём маршруте почему‑то оказался только один и ещё почему‑то не положил вас на месте. Что там ещё? Прошли минные поля, и не одно. Обошли точку на устье ущелья, в которой вас положили бы из пулемётов, не задавая лишних вопросов. При встрече с секретом морпехов повели себя так, как повёл бы себя опытный человек, а не недоучившийся студент‑гуманитарий. Сам что‑нибудь продолжишь, или как?
– Продолжу, чего ж… – Николай посмотрел исподлобья, стараясь не скривиться от возникшего во рту ощущения кислятины. – Ещё я байдаркой занимался и на машинке могу, одним пальцем…
Не было никаких сомнений в том, что последняя фраза, произнесенная похмельным голосом кота Матроскина, была самым настоящим хамством, но выдана она, как видно, оказалась очень к месту, потому что оба фээсбэшника начали ржать.
– Силён, – отсмеявшись, сказал старший. – Твой товарищ на этом этапе начал плохое знание русского языка симулировать. Типа, «их бин совсем больной»… Ладно, нас сейчас немного другое интересует. – Он сделал в воздухе расслабленное движение рукой. – В твоих и его описаниях слишком много всяких закладок было. Слишком. До перебора.
– Закладок?
– Ну, в значении не книжных, а таких… Мелких деталей, наводящих определённую категорию людей на очень определённые мысли. Причём хорошие такие закладочки, качественные… Мы с полковым особистом второй день их мусолим. Сначала думали, что это специально на морпехов поставлено, но тоже непохоже…
Он взглянул на Николая с непонятным выражением в глазах и перевёл взгляд на Гиви. Николай в этот раз обернулся и успел увидеть, как тот пожал плечами.
– Ладно уж… Предположим, что вы действительно лохи с высокой степенью везучести. Всякое в жизни бывает. Руцкой в своё время по горам прошёл в Афгане, а там немногим легче было, чем здесь… И ты вряд ли шпиён… – фээсбэшник усмехнулся. – Но тебя, да и вообще вас, могли использовать втёмную. Очень уж такие подставы, понимаешь, как будто мёдом намазывают: приходите, гости дорогие…
Ничего не понимающий Николай только глазами хлопал, не зная, как заставить «двойного Евгения» говорить яснее, и боясь, что на любой его наводящий вопрос тот просто замолчит окончательно.
– И Биг Маззи тот, и Турпал этот непонятный, и главное…
Он махнул рукой, явно собираясь заканчивать монолог, столь странный в присутствии «везучего лоха». Николая всегда удивляло, что в определённых ситуациях девушки вдруг начинали ему, как он это про себя называл, «исповедеваться», то есть, уткнувшись под мышку, рассказывать про свою жизнь и опыт. Данная ситуация не напоминала обычную для такой «исповеди» даже краем, да и на девушку мужик, психологически представляющий собой помесь Миямото Мусаси (наиболее известный фехтовальщик в истории Японии. Автор «Книги пяти колец» (1643 г.), считающейся квинтэссенцией самурайского духа.) с доктором Лектером, похож совершенно не был – но всё же что‑то заставило его открыть рот.
– А что за Биг Маззи? Я вроде не писал про такого.
– Ну, как не писал? Большой, сильный и говорит по‑английски. Не Биг Маззи, по‑твоему?
Второй офицер издал всё тот же хрюкающий звук. Смешно ему.
– Согласен. – Николай сам изобразил улыбку на лице, для поддержания компании. Прозвище действительно было удачным, но как раз при последней встрече он пытался вообразить себя шпионом в тылу врага. И вот рядом сидят настоящие специалисты этого дела и собираются встретиться с этим Маззи – вероятно, для языковой практики. Интересная штука – жизнь.
– Но я почему сказал, что перебор: Маззи – это интересно, но не он первый, не он последний. Поймать или убить наёмника‑комбатанта полезно, и за это нас хорошо кормят. Обычно эти ребята носят лишь видеокамеру и систему спутниковой связи, дабы весь мир видел зверства кровавых русских угнетателей над маленьким и гордым народом. А при встрече начинают размахивать паспортом с грузинской визой и требовать адвоката и горячего душа с девочками. Арабы или пуштуны – это тоже понятно, это мясо. А вот европеец или североамериканец, да с гранатомётом на плече – куда интереснее. Но это так себе, морпехи за него по благодарности командования получили бы, если бы взяли, и рады были бы по уши, но нам… Моё опасение, Николай… – он повернулся и тяжело вздохнул, с головы до ног смерив взглядом бывшего студента, уже который день одетого в стандартное хэбэ, и только сейчас, видимо, решил закончить начатую уже раза три фразу. – Это что вас могли просто подставить, а затем отпустить, создав полную видимость вашей крутизны – чтобы заманить на что‑то рискованное батальон морской пехоты. А если повезёт, то и кого покрупнее…
– Вас, например.
Николай не спросил, а констатировал факт. Ситуация или, во всяком случае, точка зрения на неё понемногу начинала проясняться.
– Да, нас. За голову каждого из нашей команды дают очень много. А за живого и с неоткушенным языком дадут столько, что хватит и на всю операцию с самого начала, включая помидоры в вашем автобусе. Во всей этой истории слишком много непонятного или понятного едва‑едва, но самое главное во всём этом – даже не вы…
«А кто? – закричал какой‑то голос в голове бывшего студента и бывшего бригадира, безвозвратно потерявшего четверть бригады, считающего остальных пленными и не знающего, что делать дальше. – Кто?»
– Кто? – спросил он вслух. Коротко, будто откусил кусок твердеющего воздуха.
– Подполковник в автобусе. И только он.

Одиннадцать

– Господа специалисты, знакомьтесь. Шалва Сослани и Николай‑Аскольд Ляхин.
– День добрый.
– Здравствуйте.
Николай и Шалва постарались поздороваться вежливо и спокойно, насколько позволяли нервы каждого. В комнате среднего размера находилось сейчас слишком много народа: вместе с ними двумя и приведшим их офицером по «внешнему», по крайней мере, прозвищу «Гиви» – семь человек.
– Привет, студенты. Наслышаны.
– Садитесь, ребята, не стойте. Из четверых мужиков в камуфляже, оказавшихся в комнате к их приходу, Николаю был знаком только один, тот же самый «Евгений Евгеньевич» – похоже, самый старший из всех. Трое остальных были не очень похожи на него, но все‑таки что‑то слабо уловимое их объединяло – какая‑то общая аура спокойной уверенности в себе.
Когда полуформальные приветствия и перешаркивания стульями закончились, Евгений Евгеньевич хорошо поставленным, доброжелательным голосом объяснил ситуацию – так, как она смотрелась с их стороны. Низведение десятка студентов до положения рабов в ранних бразильских сериалах, конечно, никого радовать не может, но такое случается. Количество русских рабов и рабынь в этой части суши, героически борющейся за свою свободу и независимость от проклятой русской оккупации, исчисляется сотнями и тысячами. И снижается оно, несмотря на все усилия всяких многочисленных спецназов, очень и очень медленно. Точно так же не является большой новостью и то обилие оружия в руках условно мирного населения, которое они здесь описали. Оружие в этой местности любят – и пользоваться им умеют, к сожалению, слишком хорошо.
Всё это вместе, уже неоднократно рассказанное и описанное Николаем и Шалвой на бумаге, представляло собой вполне интересную и полезную информацию – для того, кому положено знать ее по долгу службы. Все же этого было недостаточно. Вот проход через село хорошо организованной группы бойцов с тяжёлым вооружением и транспортом был интересен чрезвычайно, в том числе и потому, что группа эта до сих пор нигде не «всплыла» – никаких серьёзных боёв в этой местности за последние недели так и не произошло. Самым же важным среди вороха всего этого информационного добра «москвичи» (как Николай решил про себя называть на глазах разрастающуюся команду) безоговорочно сочли сам факт существования некоего неизвестного подполковника, который если и не организовал операцию похищения студентов, то, по крайней мере, участвовал в провозе ничего тогда не понимавшего Николая с его молодёжью как минимум через один блок‑пост.
– Вы, ребята, из Питера приехали, поэтому вам это понять сложно, – неприятно сморщил нижнюю губу Евгений Евгеньевич. – У вас там почти как в самой Москве, подполковников и полковников – как грязи. Любой встреченный на улице подполковник – это, как правило, либо завхоз какого‑нибудь военного училища, либо средней руки преподаватель какой‑нибудь кафедры снабжения вениками берёзовыми генеральной академии тыла и транспорта… – Он фыркнул и сделал паузу. – А вот в строевой части, на войне, и в том числе на этой, подполковник – это очень много. Это власть, это сила, это огневая мощь, это сотни, а иногда и тысячи жизней солдат России и её врагов. Если скурвился подполковник в тылу – это гадость. Это может привести к проигранному бою, к проигранной кампании, даже к поражению в войне, но это будет длинная и сложная цепочка, которую мы рубим кусками сразу с двух сторон. Но предательство старшего офицера здесь – это сотни трупов. Сразу же, конкретно и бесповоротно…
Он помолчал, что‑то явно продумывая про себя. Из остальных «специалистов», как их обозначили вначале, никто прерывать паузу не стал.
– Я уже не стану говорить о том, что, замазавшись в самую безобидную по здешним меркам мелочь, эта сволочь уже не выберется – будет предавать ещё и ещё, пока не дойдёт до чего‑то серьёзного, как уже бывало. И МОНку для теракта в Каспийске продали не идейные ваххабиты, и взрывчатку на плотину Волжской ГЭС тогда пытался протащить прапорщик со вполне славянской фамилией. Всякое тут бывало… Предполагать, что та скотина в русских погонах, которая вывозила из зоны боёв в военных грузовиках раненых душманов, была тайным любовником Политковской – глупо, и так же глупо предполагать, что подполковник, к каким бы войскам он не относился, будет размениваться на дюжину сопляков… Значит, его припёрло – или по деньгам, или ещё по чему‑то. Или обе стороны проверяли надёжность канала. Канал у них сработал чисто, и кто знает, что они сделали или сделают следующим заходом. Значит, надо его вычислять и резать. Будем думать, как?
Последнее было вопросом, и Николай с Шалвой по очереди утвердительно буркнули. На «сопляка» из уст профессионала обижаться было странно, а своё мнение по поводу «чисто сработавшего канала» Николай решил приберечь – вряд ли оно кого‑то заинтересовало бы. Значит, надо думать о чём‑то конструктивном.
– Ну, раз будем, тогда поехали. Форма подполковника, черты лица, значок какой‑нибудь, особенности обуви, какие часы, как подстрижены ногти и так далее. Давайте, ребята. Все подробности.
Мыча от нехватки слов и идей и мысленно подталкивая друг друга, оба студента минут десять вычерпывали свои извилины, пытаясь вспомнить что‑то конкретное, но за исключением приблизительного роста, сложения и цвета волос искомого офицера вымучить им ничего не удалось. Не удалось им и опознать лицо в толстенной пачке фотографий офицеров в ранге от капитана до генерал‑майора, которую они добросовестно проглядели два раза подряд. Впрочем, точно так же они не нашли ни одного знакомого лица в другой пачке, с разнообразными кавказскими типажами, просмотренной днём раньше. Ничего.
– Может, вы нарисовать сумеете? – предложил один из москвичей.
Николай с надеждой посмотрел на грузина. Может, тот рисовать умеет? Нет, тоже нет.
– Жаль.
Фээсбэшник пожал плечами, явно не сильно переживая.
– Может быть, фоторобот? – это уже предложил Шалва.
– Фоторобот – дело хорошее… – тот же «москвич», казалось, задумался на секунду. – Но работает он в большинстве случаев у натренированных людей. Официант, журналист, таксист, хороший милиционер, хороший секретарь. У всех остальных чуть ли не в ста процентах случаев получится помесь Джека‑Потрошителя с актёром Банионисом. Потому что одного они боятся, а второго знают.
– А тот лейтенант?
Эта идея пришла в голову Николаю, и он неожиданно обрадовался.
– Лейтенант на мосту, который проверял документы? Евгений Евгеньевич.кивнул – спокойно, без лишнего
энтузиазма.
– Лейтенанта второй день пытаются вычислить, и уже не только мы. Это хорошая нитка, но она тоже не панацея. Считай, что два месяца прошло с того момента, когда он вас пропустил через себя. Его могли убить, контузить, он мог закончить командировку и уехать домой. Вложившись в эту нитку целиком, мы рискуем утратить темп, потерять время и в итоге добиться лишь удивлённого заявления, что он давно уже забыл, какой подполковник провожал тогда неких идиотов‑строителей. Кстати, сами вы вели себя тогда как последние, извини меня, кретины, – заметил фээсбэшник, указав на Николая пальцем. – Ты же раз пять мне и остальным до меня сказал: мол, чуял что‑то не то, но продолжал сидеть на попе ровно и делать, что тебе скажут. Один раз голос поднял бы вовремя – и от них бы мокрого места не осталось, а ты…
Он махнул рукой, и Николай, тихонько кусая себя за щёку, чтобы не слишком выдавать наружу переживаемые чувства, смог только кивнуть. То, каким глубоким идиотом он себя тогда проявил, было совершенно ясно, но переживать это в очередной раз столь же противно и больно, как и все предыдущие разы. Конечно, остальные в их автобусе проявили себя точно так же, но отвечал‑то за всех именно он.
– Если ты идёшь по тёмной улице, – рубил ладонью воздух «москвич», – и тебе кажется, что что‑то не так, но тебе стыдно в этом признаться себе и окружающим – это значит, что вы все идёте прямо по направлению к могиле. Человек, который не верит сам себе, – это ходячий труп, даже если он обвешан оружием с головы до ног. Понял?
– Понял…

– Вижу, что понял, иначе не сидел бы здесь. И ты бы не сидел, – он повернулся к Шалве. – И не морщился бы на свой бок. Ладно, вам хватило одного урока. Давайте думать, как уберечь от него других.
Думать и вспоминать, в тонкостях и мелочах, пришлось много и мучительно, но Николай получал от процесса искреннее удовольствие – если испытываемое им сложное чувство можно было так назвать. Это было именно то, к чему он стремился все последние месяцы. Разговор наконец‑то двинулся в нужном направлении, и невнятное мычание становилось всё более редким, а ответы на короткие и требовательные вопросы остальных включившихся в разговор фээсбэшников – всё более ясными. Не получив от студентов ответа на главный вопрос, «москвичи» явно намеревались теперь обложить таинственного офицера‑предателя со стороны его чеченских друзей.
– Это периметр усадьбы, – Николай набрасывал короткие карандашные штрихи на желтоватом листе, уточняя свой предыдущий чертёж. – Форма двора почти трапециевидная, ворота и калитка глухие, из хорошего железа. Забор метра в два, деревья растут почти вплотную, но ветки не очень крепкие, так что по ним не заберёшься. Дом расположен метрах в десяти от самих ворот, вход‑выход один. Ребят – то есть нас – держали в подвале, вот так…
На отдельном листе он набросал схему внутренней планировки первого и подвального этажа.
– Автоматчик с собакой к дому «приписаны», на развод по работам приходят человека три или четыре, плюс всегда ещё несколько по соседству оказываются.
– Автоматчик – это который Андарбек? Угу… – «Гиви» что‑то соображал, глядя в потолок. – А собака одна?
– Одна, – кивнул Николай. – Но зверюга ещё та. Кавказский овчар, размером с хорошего волка. И с шерстью как у барана. Ножом такую убить невозможно, в шерсти застрянет.
– Ножом – это ты Резуна начитался… Собак обычно стреляют, а не режут. А странно, что всего одна собака, а, ребята?
– Чистили уже… – рассеянно заметил один из фээсбэшников.
– В том‑то и дело, что хорошо не чистили уже давно. А собак не развели почему‑то. Интересное место, этот Биной… А Андарбек – это «сильный», так?
Уже отвлёкшийся было на чертёж, Николай поднял голову.
– Я думал «сильный» – это «дуккаа».
– «Дуккаа» или, чаще, «шортта» – это, скорее, «много». К тому же у имён собственных другие принципы… А что, много знаете? – «Гиви» посмотрел по очереди на Николая и Шалву и на мгновение оглянулся на своё начальство. Николай машинально перевёл взгляд вслед за ним.
– Да нет, какое там много… Так, на уровне «Ху джу хар? Кха че ху джу?»… (Что это? Как тебя зовут?» (искам, чеч.) 
– Бамбурбия, киргуду… Евгений Евгеньевич, – в тон ему ответил старший москвич. – По‑английски у тебя лучше получалось. More practice. («Больше практики» (англ.). 
– Да какой там practice… Лучше не надо…
Николай едва удержал готовую выползти из лопаток дрожь. Практиковаться и дальше в этом чудовищном языке ему не хотелось совершенно.
– А ты? – Евгений Евгеньевич повернулся к грузину. – Ах нохчийн мотт баййси? («Ты говоришь по‑чеченски?» (чеч.) 
– Биакск ма биллах… Суун нохчийн мотт дак ксиа'а… («Простите меня… Я не говорю по‑чеченски» (искаж. чеч.). 
Фээсбэшники смотрели на них, чуть ли не открыв рты.
– Неплохо, – сказал кто‑то. – Вот тебе и студенты.
– Нет, – Евгений Евгеньевич покачал головой. – Это так, милиционеров впечатлить у себя в Ленинграде. Здесь такой уровень не пройдёт. Гиви, тебе как?
– Не слишком. – «Гиви» выразил на лице соответствующую ответу мимику. – Произношение хромает, а то бы…
– Во‑во… – Евгений Евгеньевич сделал сложное движение нижней челюстью, на мгновение став похожим на мрачного крокодила. – Ребята, небось, думают, что им выдадут по ранцевому огнемёту и поставят во главе колонны воинов‑освободителей. Думаете?
Николай на мгновение покосился на товарища, но отвечать первым, по всей логике, нужно было ему.
– Не особо, Евгений Евгеньевич. Извините, это, может быть, стыдно говорить, но меня от одного предположения, что туда надо будет возвращаться, в дрожь бросает. Я знаю, вы и не такое видели, но мне… – он помолчал. – В общем, чтобы вытащить ребят я пойду, потому что надо. Но мне страшно. Извините.
Все помолчали. Шалва тоже ничего не сказал, только чуть толкнул ободряюще в плечо.
– Страшно, не страшно… – протянул старший фээсбэшник после короткого молчания. – Если совсем не страшно, это тоже плохо. Не тебе, так другим… Хм‑м…
Он похмыкал и покряхтел, вроде бы ничего не изображая на лице, но всё равно заставляя остальных молчать в ожидании.
– Идти вам никуда, конечно, не придётся. Кому надо, тот сам сходит. Но вот подумать побольше не мешало бы. Кто в деревне, кроме самого Усама, знает в лицо этого подполковника?
– В автобусе был водитель, Семён. Лейтенант проверял документы и у него тоже. – Николай посмотрел на Шалву вопросительно, и тот кивнул, дополняя:
– Сказал, что из совхоза «Чернореченский». Всю жизнь, мол, там проработал. Это в итоге враньём оказалось, но лейтенанта документы устроили.
– А самого водителя мы ни разу и не встречали с тех пор, да и автобуса тоже не видели.
Николай сам удивился только что осознанной детали – почему‑то странность этого ему до сих пор в голову не приходила.
– Ещё были двое бойцов, которые подполковника и встретили на машине: Анзор и Турпал. С ними и кто‑то третий был, но он у машины остался, когда подпол пересел, и кто это был – так и непонятно.
– Давайте теперь про них…
Со словесными портретами жителей Биноя дело пошло немного легче, чем с портретом самого подполковника, а с описанием Турпала было совсем легко – слишком уж хорошо он запомнился каждому.
– Высокий, за сто восемьдесят пять, вес под девяносто, очень быстрый. Двигается всё время на ускорении, но при этом возникает ощущение, что совсем не торопится. Не знаю, как это объяснить… Просто каждое отдельное движение у него – как у дискобола, раскручивающееся, а всё вместе получается спокойно и мягко. Хотя и быстро. Не знаю…
Николай пожал плечами, не представляя, как можно точнее выразить то ощущение, которое он испытывал при взгляде на наполненного жилами и силой, непохожего на других боевика. Ему приходилось видеть обладателей высоких степеней во всяких видах борьбы, в том числе и настоящих «машин смерти», наверняка способных за секунду разделаться и с Турпалом, но вот такого впечатления непобедимой мощи не оставлял почему‑то ни один.
– Очень умел в драке, ножом владеет прекрасно, причём обеими руками. Стреляет тоже здорово…
– Особенно над головами безоружных, – дополнил Шалва. Он тоже, видимо, не забыл. – Садист он.
– Ну, не знаю… – Николай покачал головой, – Может, всё же и не садист с медицинской или психологической там точки зрения, но способен на что угодно – это без сомнений. Мне так показалось, что ему власть, победа над всеми окружающими в любую конкретную секунду важнее, чем собственно удовольствие от насилия.
Он вспомнил, как скатывались капли крови по изогнутой под прижатым ножом коже Груздя и как выглядели при этом глаза Турпала, – и диафрагма нехорошо ёкнула. Было бы неприятно, если бы его описание этого зверюги выглядело слишком… слишком, что ли, красиво; почти гомосексуально, но всё это было внешнее. Если бы у Николая появилась возможность выстрелить Турпалу в спину, причём издалека, он не особо бы раздумывал.
Отсутствие привычки к приемлемым формулировкам заставляло студентов подолгу пережёвывать одно и то же, но в целом разговор двигался как надо. Фээсбэшники, уже вроде бы пройдя эту тему, раз за разом возвращались к тем немногим людям, которые точно знали подполковника. Наверняка имелся и кто‑то ещё, и так же наверняка многие из.перечисленных не имели представления о том, кем этот подполковник является и где его искать. В итоге всё сводилось к Усаму.
– Хороший актёр. Очень хороший, – Николай с Шалвой почти одновременно дёрнули шеями, каждый думая об одном и том же.
– Уверен в себе, хорошо работает голосом. Немного переигрывал в самом начале… Но тоже по минимуму – так, кольнуло просто что‑то. С оружием обращаться умеет, как и все в этих краях, но сам, скорее, выполняет роль организатора. Такое ощущение, что он действительно раньше был каким‑то хозяйственником, еще в Советском Союзе.
– Могло быть и так. Дальше.
– Когда пришла та вооруженная колонна, он вроде бы и на подчинённых ролях оставался, но своих организовывал и направлял весьма умело, да и нас тоже. Все построились и потащили кто что. Да и с точки зрения нашего труда…
Николай немного помялся, не зная, как сказанное им будет выглядеть со стороны.
– Вроде и бросали нас туда‑сюда, и какие‑то свои политические игры у них велись за то, кто из нас на кого в следующие дни работать будет, а сделали мы всё же немало… Домов пятнадцать или двадцать только мы вот с Шалвой прошли, а ведь и разделялись иногда, и другие там тоже были. И земляные работы, и бетонные, и кладка, и штукатурка…
– Что‑нибудь особенное было? – поинтересовался один из «москвичей».
– В каком смысле?
– Именно в строительном. Раз уж вы и бетонщики, и каменщики, и всё остальное. Что‑то необычное – какие‑то ненормальные объекты, детали, что и как…
– Марка цемента хорошая была, – вспомнил Шалва, и Николай посмотрел на него с признательностью. – Когда мы здесь, в смысле в России, работали, такая нам не попадалась.
Несколько человек хмыкнули в ответ на оговорку «здесь, в России», но не слишком насмешливо.
– Хорошие подвалы, хорошая планировка у всех. Хорошая кладка. Один дом вообще был какой‑то ненормальный, хотя в нём совершенно обычная семейка жила – штуки четыре мужиков, пара тёток, дети, старухи какие‑то.
Николай показал на схеме, где, насколько он помнил, этот дом находился.
– А вот кладка – «галльская», на оба этажа, то есть полтора кирпича в «ёлочку», без бута. И подвал совсем уж как крепость, по полметра бетона в стенах. Мы там второй этаж поднимали, плюс как раз подвал. В нём прямо тюрьма: камер восемь, метр на полтора каждая, да еще проходы у стен и пара отдельных помещений.
– Тюрьма и есть, – согласился Евгений Евгеньевич. – Видали такие. А что вас не там держали?
– Не знаю. Сначала готово не было, а потом, наверное, как‑то привыкли и не стали дальше с нами возиться. Тот дом, в подвале которого ребята сидят, он не очень большой, так что им удобнее, наверное, было.
– Может, не сидят уже, – заметил очередной «москвич». Николай понемногу начинал их различать. У сказавшего эту фразу не было нескольких ногтей на держащих сигарету пальцах правой руки. – После вашего побега их могли перевести куда‑то ещё, от греха подальше. В другое село, скажем. Да и вообще… – он затянулся и посмотрел в потолок, не зная, видимо, как закончить фразу, не слишком напугав молодых.
Николаю сказанного хватило.
– Я не очень думаю, что это могло так уж повлиять на… – он растерянно посмотрел на товарища, тот ответил ему таким же неуверенным взглядом. – Мы вообще надеялись, что они не слишком обеспокоятся. Мы же конвоира тогда под бетон закатали, а Шалва до этого раз десять ко всем приставал с предложением выкупиться за деньги родителей. Они вполне могли подумать, что раз мы пропали все вместе, то значит, Хамид просто увел нас двоих. Купился, мол…
– Забавно… – сказал после паузы Евгений Евгеньевич. – Очень забавно. Если бы такое придумал более серьёзный человек, я бы сказал, что это красиво. Но у вас, видимо, просто все удачно совпало… Не знаю, что они там в итоге подумали, даже если не нашли тело, но разработка красивая…
Николай вспомнил, как багровела полоса на шее затихающего человека, только что дёргавшего ногами под его захватом, и его чуть не стошнило – прямо здесь, среди бумаг. Красиво ему, надо же…
– В бетон, – произнёс кто‑то сомневающимся голосом. – Несколько сантиметров всего, могут и найти.
– С приборами какими‑то, может, и нашли бы, – похожим, тоже сомневающимся тоном отозвался старший фээсбэшник, – воздух бы там покачали, бета‑меркаптоэтанол измерили… Или собаку хорошую, с четвертью шакальих кровей. Впрочем, собаки тоже разные бывают. Так что могут найти, а могут и не найти, как повезёт. Но вообще – молодцы ребята, без шуток.
Он посмотрел серьёзно на обоих.
– Была лет десять или пятнадцать назад какая‑то книжка, фантастическая… Там то ли телепатов, то ли экстрасенсов держали под охраной в некой государственной конторе, и один из них сбежал по цепочке случайных в общем‑то событий. Типа, проходил мимо часового в тот момент, когда тот чихал, и так далее. Если всё, что вы тут рассказывали – правда, то стоит признать, что степень вашего везения, причём везения обоснованного, пожалуй, является приемлемой для любого из нас… Из таких, как мы…
Николай смог только пожать плечами. Горло у него чем‑то перехватило. Шалва смотрел серьёзно и грустно, не мигая. На душе было почему‑то очень плохо.
Называвший себя Евгением Евгеньевичем офицер смотрел, не мигая. Свои мысли о происходящем высказывать
вслух он не собирался. Ребята явно были не в чём не виноваты, более того, они действительно держались молодцами, но слишком много неправильного было во всей этой тёмной истории. Прежде всего – почему местные умники, прокрутив действительно оригинальную и наглую операцию, ограничились использованием добытых рабов почти по их прямой специальности, то есть как строителей? По всем местным реалиям, даже если бы они вздумали открыть в Биное какой‑нибудь реабилитационный центр для своих раненых и использовать студентов в качестве медиков, это выглядело бы лишь ненамного более дико. Да, строители с опытом в качестве рабов – это всегда хорошо, это куда выгоднее, чем бессловесное скотоподобное быдло из ни на что более не годных пленных или жителей окрестных областей, – несчастных и никому не нужных крестьянских ребят, на которых одних держится Россия. Но ведь добытые с риском «городские», причём из самого Петербурга, – это живые, ходячие деньги, немалые даже по местным меркам. У каждого есть родители, способные разбиться в лепёшку, продать городские квартиры, машины, чёрта в ступе – лишь бы получить шаткий шанс выкупить из рабства своих детей.
Более того, такой вариант просто напрашивался! Студент Сослани, по его словам, довёл предлагаемую сумму до сорока тысяч «мёртвых президентов», и эту цифру можно было смело умножать на четыре. Почему не продали его? Почему не продали остальных? Ребят, что бы там им не казалось, не так уж в итоге и били, более или менее адекватно кормили, да и держали не в яме с земляными стенками, а в подвале – то есть, по местным меркам, почти в курортных условиях. Почему? Собирались использовать на всю катушку именно как строителей, и только потом продать? Или дело именно в строительстве? Но они же не бункер для Хаттаба строили, а обычную бытовуху, ну не стоит это денег, которые можно было получить «уже вот прямо сейчас»! Даже если вся это история действительно была просто отработкой канала или необычной «завязкой» скурвившегося подполковника «на компромат», то приказать местным умникам терять деньги, игнорируя обычный и крайне прибыльный бизнес, никто бы не смог. Сделали дело – и дальше, по привычному сценарию: продажа родителями и тётками машин‑квартир, большие пачки денег, немалая возможность лишиться и денег, и жизни при передаче, уже имея двухмесячной давности полуразложившийся труп родного сыночка в мелкой могиле в окрестностях того же Биноя, и только при о‑очень большом, почти невероятном везении – успешный обмен. Других вариантов не было, потому что ни у одной семьи пострадавших, как обычно, нет рычагов, способных заставить государство сделать то, что оно обязано делать – защищать своих граждан силами внутренних войск, а если потребуется, то и армии, авиации, и даже флота. А сами по себе «простые» граждане нашему государству особо, к сожалению, не нужны. Да и не учатся те «непростые», ради которых кто‑то что‑то стал бы делать силами армии или спецназа, в медицинском, и в стройотряды они не ездят… Они на экономическом и юридическом обычно учатся. В Кембридже. Значит – только деньги. Но этого не произошло, более того, в этом направлении никто из «хозяев», похоже, и не работал.
И еще. Почему несчастную девочку не затрахали насмерть в первые же дни? Если бы её начали насиловать немедленно после приезда в село, оттащив от остальных на десяток метров, – это было бы более обычным, более отвечающим жутким местным реалиям. Но она продержалась аж два месяца – значит, её тоже берегли. Неизвестно, конечно, жива ли она сейчас, но всё равно это интересная и не очень стандартная деталь. Симпатичная молодая девушка‑славянка в «общем» чеченском рабстве, не принадлежа одному конкретному владельцу, дольше трёх‑четырёх дней выдержать не сможет. Даже если её не забьют в процессе, далее следует или профузное кровотечение, или смерть от болевого шока. Или, если повезёт, суицид. Почему этого не произошло? Что здесь не так? Что ждёт в селе их самих и морскую пехоту? Какая ловушка? Сколько людей он потеряет из‑за того, что не сумел понять настоящий смысл всей этой истории?… Сколько людей потеряет батальон моряков?
– Ладно, ребята, хватит на сегодня.
«Евгений Евгеньевич» с шипением мотнул головой и встал. После этого «москвичи» поднялись один за другим, потягиваясь после долгого сидения, двигая стульями и звучно хрустя пальцами.
– Николай, – один из них посмотрел искоса, задержавшись в жесте на секунду, – Ты сказать что‑нибудь хочешь?
– Хочу, – Николай кивнул. – Я вспомнил, что ещё может значить имя «Маззи», которое вы придумали. Так на английском произносят арабское имя Мазиар, Мазьяр.
Москвич посмотрел с каким‑то непонятным выражением на лице и, ни слова не произнеся, отвернулся.
– Вас проводят сейчас, подождите минуточку за дверью, – на этот раз задумчивым голосом произнёс «Евгений Евгеньевич». – Ну, там, поужинать… А завтра ещё встретимся и поговорим, у нас могут ещё вопросы возникнуть. Лады?
– Да, конечно.
Студенты одну за другой пожали несколько протянутых рук, получили пару кивков или хлопков по плечам и вышли, попрощавшись. Дверь за ними закрылась.
– А ведь они нам не верят, – быстро и негромко сказал Шалва.
Николай оглянулся. За дверью бубнили голоса, но открываться снова она пока не собиралась.
– Почему ты решил…
– Ну, или не до конца верят, не во всём. Мне так показалось.
– Несмотря на всё это?
– Да. Слова ничего не значат. Тихо!…
В коридор вышел «Гиви», снова с автоматом на плече, посмотрел на них.
– Ужинать? Я вернусь потом, а вы после ужина отдыхайте до завтра. Всё нормально?
«Гиви», как бы его ни звали на самом деле, явно почувствовал что‑то в их настроении, как почувствовал что‑то Шалва – но ни одного лишнего вопроса не задал. Он просто отвёл их до солдатской столовки, усадил за угловой стол и ушёл поговорить с кем‑то из ответственных за кухню. В здоровенной комнате, бывшей когда‑то спортзалом (по стенам сохранились «шведские стенки»), было пустовато, хотя в ней сидели и не торопясь ужинали человек сорок молодых ребят. До этого Николая и Шалву кормили только вместе с офицерами – или приносили миски и тарелки в комнаты, где каждого допрашивали либо расспрашивали. Теперь они то и дело ловили на себе любопытные взгляды солдат.
– Эй! – крикнули от раздачи.
Пара таких же девятнадцатилетних ребят в не слишком чистых белых халатах стояла молча, пока «Гиви» махал бывшим студентам рукой, чтобы подошли.
– Вас сейчас покормят, а потом подтягивайтесь постепенно к курилке, ладно? Ну, пока.
Он ушёл, и повара, не говоря ни слова, положили им в миски какое‑то варево и кивнули на подносы с алюминиевыми ложками и хлебом. Рис с прожилками мяса и плевком коричневатого соуса сверху. Нормально.
Николай с Шалвой поплелись назад, ощущая взгляды спинами. Интересно, за кого их здесь принимают, учитывая, что они одеты в то же хаки, что и все остальные, с пустыми погончиками рядовых, но явно отличаются от них возрастом. Усталость на лице каждого, впрочем, была нормальная, обычная для каждого в этих проклятых краях.
– Садитесь, ребята.
Высокий, крепкого сложения парень, больше похожий на «классического» морпеха, чем все, кого они видели до этого, сдвинулся к краю стола и освободил им сантиметров сорок пространства на лавке. Оглянувшись, ещё несколько человек сдвинулись потеснее, и стало можно сесть. Поколебавшись, Николай поставил свою миску на стол, положил рядом ложку и хлеб и сел, переступив через скамью. Шалва устроился рядом.
– А что чаю не взяли? – поинтересовался тот же здоровый парень. Не дождавшись ответа, он показал кому‑то на другом конце стола два пальца. Один из обедающих спокойно поднялся и пошёл в сторону «стойки» – здоровенного стола, откуда они брали еду. Вот и дедовщина. Или «годковщина», как принято говорить на флоте. Окружающие, казалось, не обращали на них внимания, молча и спокойно, без лишней торопливости, поглощая содержимое мисок. Два стакана чая проплыли с дальнего конца стола – принёсший их, видимо, не захотел обходить далеко.
– Спасибо.
– Не за что, – произнёс сидящий справа от стоматолога парень с ушами, торчащими, как у персонажей рисунков Вэйна Андерсена, – и снова уткнулся в свою миску, равномерно двигая челюстями. Николая каждый раз поражало, насколько вежливыми, в лучшем смысле этого слова, могут быть нормальные, не обременённые переизбытком интеллигентских комплексов люди, когда «понимают» ситуацию. Вот и в этот раз им дали спокойно поесть, и только когда они взялись за чай, начались какие‑то разговоры.
Здоровый парень оказался из Пушкина, пригорода Питера, то есть почти земляк. Звали его Андреем.
– Тут всякие интересные разговоры ходят про вас, – сказал этот Андрей, переворачивая пустой стакан из‑под чая надо ртом и постукивая ладонью по дну, чтобы полурастаявший сахар сполз вниз. Последний раз такую процедуру Николай видел, когда ему было лет десять, но окружающая жизнь быстро отучала пить чай без сахара.
– Народ‑то всё к одному сводит: будут боевые или нет? Вы не знаете чего? Приблизительно хотя бы?
– Да кто нам скажет… – стоматолог усмехнулся. В свете того, что он сказал Николаю после окончания беседы с большим московским начальством, данный вопрос выглядел действительно забавно.
– Пока ничего не ясно, – согласился Николай, пытаясь подпустить в тон вежливых, умиротворяющих ноток. – Больше просто так разговаривают, чем что‑то конкретное говорят. Поживём – увидим. До завтра точно ничего даже не планируют…
– И то хлеб… Андрей оглядел сидящих за столом и хмыкнул. – А то сегодня настроение поганое. Хотя и нас никто не спросит, И правильно. Своих выручать надо, но чем больше командиры думают, тем меньше матросских голов покатится…
– Первая р‑р‑рёта! – скомандовали от входа. – Закончили ужин! На выход!
Ребята начали вставать из‑за стола один за другим, и Шалва с Николаем поднялись за всеми. Миски и стаканы с ложками каждый относил к жестяным корытам – и, проходя обратно, благодарил поваров. Николая это поразило.
У входной двери стоял мужик среднего возраста с тремя звёздочками на погончиках – не то старший прапорщик, не то старший мичман, – как их можно различить, Николай не представлял.
Проделав точно такую же процедуру, что и все остальные, они вышли из столовой и, пройдя по коридору, оказались во дворе. Прапорщик‑мичман ощупал их колючим взглядом, но ничего не сказал: то ли предупредили его, то ли сам догадался.
У выхода неполная, как становилось ясно, рота построилась и под водительством прапорщика направилась курить. Зачем нужна была организованность в таком простом деле, Николай не понял, но в чужой монастырь… По пути к курилке их достаточно стройно шагающей компании встретился идущий навстречу старший лейтенант, и морпехи повскидывали руки к головным уборам, Николай машинально повторил и это, и офицер прошёл мимо, расслабленно мазнув взглядом по их лицах. Ну что ж, в коллектив они, похоже, вписались. Оставив бойцов у курилки, прапорщик ушёл, дав напоследок строгим голосом несколько ценных указаний. После этого все явно расслабились. Как бы далеко сейчас не казалась война, командование батальона судя по всему не считало полезным расхолаживать бойцов.
За несколькими сигаретами Николаю и Шалве было поведано о том, что на низшем, «окопном» уровне известно о заезжих «москвичах». Выяснилось, что почти за год пребывания батальона и бывалых солдат в этой богом забытой дыре, фээсбэшники появлялись здесь по крайней мере трижды – каждый раз на несколько дней. ФСБ бывает разное, но до батальона доходили именно эти, а аналитики и звери максимально возможного уровня, о которых морпехи говорили с округлением глаз, то есть знаменитые «Альфа» и «Вега», ни разу батальон вниманием не почтили, – хотя об их работе в Чечне ходили легенды.
У ФСБ было и региональное отделение, но предположение о том, что эта команда была именно московской, вроде бы подтверждалось. Впрочем, какая разница… По рассказу много чего знающего Андрея и ещё пары опытных бойцов, фээсбэшники ни разу не представлялись, но их как‑то научились отличать от представителей многочисленных прочих структур – военных, ВВ, милицейских СОБРов, подразделений армейской и флотской разведки и спецназа. Каждый раз ситуация выглядела похоже – один или другой из них просто обнаруживался утром очередного дня идущим но двору или беседующим с кем‑то из командиров. Через два‑три дня спокойной вроде бы жизни, когда то одного, то другого из «специалистов» можно было увидеть хотя бы мельком, команда «москвичей» судя по всему разделялась, и несколько человек мелькали в расположении части ещё один‑два дня, а остальные исчезали. Интересно, что термин «специалисты» был известен даже на уровне матросов‑старшин – хотя один из матросов не очень уверенно сообщил, что при нём заезжую команду назвали «эскадрон гусар летучих» и ещё почему‑то «цветоводами».
Весь этот разговор, при всей его полезности, Николаю не очень нравился, поскольку со стороны мог смотреться как самый натуральный сбор разведывательной информации – особенно в свете того, что сказал или почувствовал о ситуации Шалва, а также пиетета, с каким относился к безопасности своей команды «Евгений Евгеньевич». Спустив тему на тормозах, Колян перевёл его на более спокойные сюжеты, а через полчаса вместе с Шалвой был препровождён вернувшимся к курилке старшим прапорщиком в штабное здание, где они наконец‑то получили нормальные кровати в нормальной комнате. Ни Николай, ни Шалва, ни бойцы низового звена 414‑го отдельного десантно‑штурмового батальона морской пехоты, на пост которого они вышли уже целую неделю тому назад, не предполагали, что за последние часы ситуация изменилась весьма заметным образом. Вплоть до вчерашнего дня информация о двух сбежавших из плена питерских студентах медленно и логично раскручивалась по цепям связей структур, обеспечивающих безопасность и порядок на данной территории, поднимаясь всё выше и выше, проверяясь, обрастая вторичными связями, пересекаясь с воплями второй месяц рыскающих по югу России штабистов той же «Спарты», и так далее. Но теперь всё было несколько иначе.
В четыре часа дня 16 сентября в Волгограде произошёл теракт, весьма напоминавший по организации произведённый там же пару лет раньше, а по исполнению – произведённый в Каспийске во время парада в честь 9 мая. Колонна возвращающихся со строевых занятий курсантов КВВАУЛ (Качинское высшее военное авиационное училище лётчиков.) послужила целью для взорванной кем‑то управляемой мины. Но если в прошлый раз мина была самодельная, то теперь ей оказалась штатная МОН‑200 российского производства. Потери были большими, помимо курсантов оказалось убито или ранено немало случайных прохожих.
Через несколько часов Президент Российской Федерации выступил с обращением, переданным по всем каналам телевизионного вещания – и тем каналам радио, для редакций которых произошедшее оказалось более важным, чем трансляция музыки по заявкам слушателей. В обращении были произнесены привычные уже многим слова о том, что злодеяние не останется безнаказанным и все замешанные в преступлении понесут заслуженную и тяжёлую кару. Ещё через считанные часы закрытая до того информация о существовании некоего подполковника российской армии, контактирующего с чеченскими сепаратистами, влилась в русло расследования, проводимого военной контрразведкой по горячим следам и на максимальных оборотах. И тут же на контрразведку, а также на занимающуюся разработкой предателя «на месте» группу офицерского подразделения ГРУ, то есть Главного Разведывательного Управления, начали давить. В данный момент группа этого подразделения, по месту дислокации в Подмосковье получившего известное ограниченному числу людей прозвище, соответствующее названию мирного цветочка, действовала под легендой «Летучего Отряда» Центра Специального Назначения ФСБ – конторы тоже весьма серьёзной, не вызывающей сомнений в своих полномочиях, а главное – регулярно работающей в этих краях по довольно сходным задачам и с высокой эффективностью. Обеспеченная в своё время всеми необходимыми деталями, легенда была настолько давно и чётко проработана, что существовала теперь сама по себе, в какой‑то мере защищая спецгруппу и отводя от неё внимание тех, кто никогда не видел этих людей в лицо.
К ночи того же 16 числа было сформулировано и доведено до нужных инстанций указание о форсировании идентификации тем самым «цветочком» предателя, который, как предполагалось, был прямо замешан в получении диверсантами (которых в СМИ все еще продолжали называть «террористами») мины, её транспортировке и, возможно, обеспечении инфильтрации диверсантов. МОН‑200 была миной громоздкой, тяжёлой, не экспортируемой за рубеж, непопулярной в войсках и не использовалась российской армией почти нигде, кроме собственно территории Чечни – где она тоже, впрочем, была редкостью. То, что диверсантам удалось такую достать и умело применить, было очень опасным признаком. Чрезвычайно важным стало и то, что было совершенно неизвестно, где следует ждать очередного удара, какими силами и средствами располагает явно хорошо подготовленная группа боевиков и что она намеревается делать дальше.
Количество «мирных» чеченцев в Волгограде и области за последние годы резко возросло, и хотя большинство из них составляли честно работающие люди, готовые жить в любых условиях, не гнушаясь самым чёрным трудом, – лишь бы оказаться подальше от войны, но такими были явно не все. Нехорошим показателем было весьма плотное, со сдвигом почти по модели Вольтерра, совпадение интенсивности ведущихся в Чечне боевых действий с объёмами продаж в Волгоградской области наиболее ходовых перевязочных материалов, неизвестно куда исчезающих потом из области. Того, что произошло к этому времени в Будённовске и Кизляре, в Волгограде не допустили бы, – но на уровне отдельных диверсионных актов ожидать теперь можно было чего угодно.
К двум часам ночи руководящий «Летучим Отрядом» полковник спецназа ГРУ, известный в данной местности как «Евгений Евгеньевич», впервые произнес слово «бобёр». Ещё через пять минут, хотя для внутренних обсуждений этого и не требовалось, было произнесено прямо относящееся к нему словосочетание «изъятие секретоносителя», лёгшее затем на бумагу. К исходу ночи обросшее некоторым количеством деталей словосочетание, превращённое в мешанину знаков цифрового кода, ушло в Волгоград и Москву по защищённой линии космической связи. К шести часам тридцати минутам утра, когда в казармах батальона дневальными был объявлен «подъём», из Москвы пришёл ответ.

Двенадцать

– Мне претит мысль, что на операцию человек пойдёт безоружным. Но ещё менее мне нравится ожидание того, что в самый ответственный момент мне выстрелят в спину. Поэтому – нет.
К 10 часам утра 17 сентября обе группы «условно говоря, „Цветочка"», как иногда почти официально называли их структуру даже те, кто знал её настоящее имя, собрались на очередное совещание. Фактически аналитики не расходились с вечера предыдущего дня, но те бойцы, которым судя по всему предстояло в ближайшие дни идти «туда», под утро были отправлены спать прямым приказом полковника. А приказы на войне не обсуждают.
Пятнадцать минут назад закончился разговор с и.о. командира батальона, которому из штаба полка спустили прямую команду «оказывать всяческое содействие» ФСБ и, вообще, изображать из себя в предстоящей операции рабочую лошадь, не задающую лишних вопросов. Такое положение не могло радовать майора морской пехоты, но тут уж ничего не поделаешь. Полковник‑москвич за последние 7 лет работал с такими людьми, как Кочешков, Артамонов, Чукалкин и Даркович, знакомых всякому морпеху, побывавшему южнее Терека, и одно это заставляло относиться к нему как минимум с почтением – даже если совсем ничего не знать о том, что сделал он сам и его несколько раз уже обновившаяся команда.
Спецназ, в свою очередь, морскую пехоту не любил. Увы, всё то, что говорится о какой‑то там редкостной элитности и несравненной боеспособности морской пехоты, является несколько преувеличенным. Да, как штурмовая пехота они хороши, более того – трудно назвать кого‑то, способного лучше их, когда нужно, рвануть на груди бушлат и, закусив зубами ленточки бескозырки, идти в лоб на пулемёты – что раньше, что теперь. Но вот разведка морпехов, увы… Бывало даже, что и «рассаживать» моряков по точкам приходилось тому же спецназу ГРУ, поскольку собственная разведка морской пехоты, при всём к ней уважении, оказывалась неспособной произвести рекогносцировку маршрута выдвижения. Всякое бывало… Никто не сомневался в способности сводного полка проломить местный аналог «Линии Зигфрида» – но если есть возможность выбора, то указывать морской пехоте, куда бежать и куда стрелять, должен тот, у кого это пока получается лучше.
Именно оперативные вопросы и обсуждались сейчас, после ухода морпехов. Если бы «Цветочек» имел ещё хотя бы четыре‑пять дней, у них появилась бы возможность выйти на предателя «чисто», без излишнего риска. Теперь, к сожалению, приходилось спешить, сводя всё к единственной отработанной линии. Всё утыкалось в Усама, который судя по всему был реальным, даже если и не единственным звеном между подполковником и чеченцами. Короче, на основе полученной от студентов информации было принято решение Усама изъять и раскручивать его уже в спокойной обстановке – на предмет того, что же это за подполковник. Шансы выяснить, кем же является сам Усам, копаясь в уцелевших архивах и работая с какой‑никакой агентурой, имелись, хотя и не слишком весомые, но в сложившейся ситуации было принято решение действовать быстро и грубо.
С одной стороны, это давало повод ополчить на себя и федералов вообще местное «мирное население» вкупе с московскими политиками, незаинтересованными в привлечении лишнего внимания к только‑только начавшей успокаиваться Чечне. С другой стороны, после диверсии в Волгограде возникало некое короткое «окно», в течение которого на разные мелкие вольности федеральных сил могут посмотреть сквозь пальцы – если от них будет результат.
Состав группы, которая должна была идти на вражескую территорию за «бобром» (то есть секретоносителем), сложился уже достаточно давно. Командир, радист, снайпер, сапёр и технический специалист, разведчик‑пулемётчик, разведчики‑стрелки. Все они уже имели опыт боевой работы в данной местности, почти все за последние годы добавили чеченский к списку языков, которыми владели хотя бы на бытовом уровне. Сейчас к ним прибавлялся ещё один человек – единственный, знавший в лицо Усама. В этом и была проблема.
– Мне приходилось работать с местными проводниками, – сказал «Гиви». Это было вполне устоявшееся прозвище, лет десять назад прилипшее к полуармянину‑полуосетину, выглядевшему по прихоти генетики как стопроцентный русак. Звали его на самом деле Вадимом. – Да и всем нам, наверное, приходилось, – продолжил он. – Но каждый раз это были серьёзные, подготовленные люди, умеющие ходить по горам, знающие горы, знающие язык, знающие округу… Брать с собой гражданского, в котором мы до конца так и не уверены, только из‑за цейтнота… Это может оказаться большой ошибкой.
– Я бы предпочёл грузина, – согласился другой офицер, мрачно пережёвывающий незажжённую сигарету. – Но через неделю после ранения… Три дня назад его ещё лихорадить должно было.
– Дело не в том: грузина – не грузина. Дело в том, что нам нужно будет тащить за собой, а иногда и на себе мальчишку, который максимум, что сделает хорошего – это покажет нам на местности дом, где сидит «бобёр», и опознает его в лицо. А максимум плохого – это даст три зелёных свистка или просто подберёт автомат и влепит кому‑то из нас короткую очередь в задницу.
– Мы вроде бы убедились, что он настоящий. Полковник сидел нахмуренный и злой, это подменяло
собой бодрость, позволяя держаться.
– Настоящий – был, – Вадим сделал ударение. – Но их там два месяца мариновали, кто знает, как таким соплякам могли промыть мозги. Сказали, предположим: приведёшь с собой «мясо» – отпустим твоих. Или ещё чего‑нибудь.
– Сопляка, сопляка… Ему на пять лет больше, чем тем ребятам, которые здесь воюют. И ни тебя, ни кого другого это особо не удивляет. Он явно что‑то может, и я ему верю – на сломанного, даже сломанного профессионалами, ни он, ни грузин не похожи.
– Ну ладно, предположим, что всё так оно и есть. Честные мирняки, давшие нам серьёзную наводку и отличное прикрытие – по мнению морпехов, мы пойдём вытаскивать из зиндана остальных студентов. Но представить его в бою ты можешь?
– Не могу, – полковник кивнул, соглашаясь. – Но ты что, собираешься вести бой? Это что‑то новое…
– Всякого можно ожидать, – буркнул «Гиви». – Когда на спине будет сидеть орава студентов. С ними точно не побегаешь, даже небыстро.
– «Дело не в том, чтобы быстро бегать, а в том, чтобы выбежать пораньше». Помнишь, кто это сказал? (Высказывание Рабле.)
– Помню.
– Тогда подвязываем. Давай договоримся: если мы в рассказ студентов верим, то и относимся к ним соответственно, как к своим. Если нет – то на кой чёрт куда‑то идти, если с самого начала считать, что нам навешали лапшу на уши? Согласен?
– Согласен.
Полковник обвёл остальных мрачным взглядом и с удовлетворением кивнул. Даже если не всё так просто, уходить в рейд, до такой степени не доверяя идущему рядом с тобой, – самоубийство.
– Ладно, – сказал он после паузы. – Ещё раз и по ключевым точкам, все вместе.
Офицер отдела планирования операций «Цветочка», крепкий сорокалетний мужик в звании майора, из‑за астмы потерявший возможность ходить на акции самостоятельно, вздохнув, раскрыл глухую картонную папку и повёл пальцем по строчкам. «Предварительное распоряжение» даже перед началом собственно боевого планирования уже состояло из массы пунктов: от необходимых сведений о противнике, основного и запасного времени, места высадки и базирования, до условий организации связи с разведгруппой и порядка её возвращения. Времени это занимало массу, но по вполне понятным причинам соблюдалось оно строжайшим образом, и этот случай исключением не стал.
– …Итак, в посёлке Биной находится намеченный к захвату секретоноситель и группа студентов из состава строительного отряда. По имеющимся данным, охрана и оборона поселка осуществляется базирующимся в нем отрядом, исполняющим функции местной самообороны. В составе отряда имеется как минимум трое лиц с высоким уровнем подготовки и, судя по всему, имеющих боевой опыт. Вооружены преимущественно легким стрелковым оружием, не исключена возможность наличия нескольких единиц тяжелого оружия – вероятно, пулемётов… Местное население в отношении российских войск настроено крайне отрицательно и поддерживает активные контакты с действующими в районе организованными группами боевиков… Операция
проводится силами разведывательно‑диверсионной группы специального назначения №400 в составе семи человек и группой прикрытия в составе одного взвода десантно‑штурмового батальона морской пехоты, имеющего тяжёлое вооружение. Командир РГСпН №400 – майор Вадим Гаджиболаев, замкомандира капитан – Антон Поляновский… Дальнейший список с указанием должностей прилагается… Задачей разведгруппы является: произведя в 18:00 десантирование с вертолетов посадочным способом, совершить выдвижение к объекту, куда прибыть к 21:30; после проведения доразведки в 22:15 произвести захват секретоносителя. Дополнительной задачей назначается освобождение группы студентов, содержащихся в селе…
Голос офицера был монотонным, успокаивающим. Это настолько не вязалось со звучащими словами, что казалось бы просто страшным, не будь уже настолько привычным.
– Способ выполнения задачи и боевой порядок группы… После скрытного подхода к селу и проведения доразведки разведгруппе разделиться на подгруппы, получающие обозначения РГСпН №4001 и РГСпН №4002. Подгруппа захвата скрытно проникает на объект и производит изъятие. Проводник остаётся с подгруппой обеспечения. Если в ходе выполнения основной задачи не будет нарушена скрытность и не произойдёт никаких других осложнений в обстановке, группа приступает к выполнению дополнительной задачи. После выполнения задачи разведгруппа немедленно отходит к пункту сбора на соединение с группой прикрытия… Десантирование и выдвижение групп независимое, эвакуация групп и результата – совместная, по воздуху. Маршруты движения… Пункты сбора и время их действия… Порядок связи внутри РГ, сигналы управления, сбора и опознавания… Порядок восстановления связи в случае её утери… Порядок эвакуации раненых… Привлечение армейской авиации: на каких этапах, в каком объёме, для решения каких задач…
К тому времени, когда офицер отдела планирования произнёс почти ритуальное «Теперь по пунктам», «предварительное распоряжение» уже перетекло в общее обсуждение деталей и переменных, способных помочь разведгруппе вернуться.
– Десантирование и инфильтрация…
– Выманить «бобра» из Биноя. – Вадим поднял голову. Большой формальности в разговорах о деле в их команде не было, и он счёл возможным высказать свою идею, пусть и не очень оригинальную, чтобы она не потерялась в ходе последующего обсуждения.
– Заманчиво. Как?
– Срочной телеграммой… – подсказали сбоку. Никто даже не усмехнулся, время для шуток было неподходящее.
– По словам студентов, за пределы села он не особо выходит. Скорее всего этот Усам – местный староста, и вряд ли ему что‑то надо за его пределами, пока его самого не трогают.
– Значит, придётся в само село идти.
– Выходит, так. Как идём? Ножками?
– Со студентом… А потом обратно… Не хотелось бы. Не тот случай.
– У нас, мужики, есть два напрашивающихся варианта – Старший офицер крутанул на столе карандаш, коротким движением двух пальцев на секунду вложив его в рукав той же руки и тут же вынув.
– По прошлым разам известно, что здешний батальон пасут очень плотно, поэтому надо хитрить и изгаляться. Вариант первый – мы через штаб сводного полка 77‑й Гвардейской отдельной и так далее бригады Эм‑Пэ организуем проводку колонны бронетехники с какой‑нибудь условной задачей и уходим с ней. На марше, в пыли, когда следить за каждой отдельной машиной невозможно, вы спешиваетесь, отрываетесь и уходите в сторону. Колонна при этом продолжает выполнять свою задачу. Плюсы – пожалуй, чистота отрыва в контролируемых условиях. Минусы – немалый крюк тем же пёхом. Слишком близко к Биною подходить такой оравой рискованно.
– Угу, уйдут по туннелям – ищи потом…
– Дело не в туннелях. По правде говоря, я не думаю, что в этом случае мы с ними столкнёмся. И слишком высоко в гору, и студенты ничего не говорили про них, а как строители они это должны были бы знать в первую очередь.
– Надо порасспрашивать ещё отдельно.
– Надо бы. Ладно. Вариант второй: высадка с вертушек методом «качелей». Разведка ДШБ на одном звене, мы на другом. Поздно вечером, прямо с местных площадок уходим как бы в обычный поиск и мотаемся вверх и вниз по широкой дуге, регулярно подсаживаясь и снова поднимаясь. Где‑то, может быть, дать пару очередей, где‑то выйти в эфир с абракадаброй… Или наоборот, совершенно тихо. На одном из рядовых подскоков скрытно высадить группу и пойти дальше в том же стиле. Засечь настоящую высадку при хорошей организации процесса «чехам» будет почти невозможно – разве уж если нам совсем капитально не повезёт. Ну… Оба приёма не новые, но надёжные. Можно, конечно, и дальше выдумывать, но давайте на одном из этих вариантов остановимся. Время дорого.
– Я за второй. – Вадим обвёл глазами остальных, с кем ему предстояло идти, на секунду задерживая взгляд на каждом.
– Я тоже.
Антон, по прозвищу «Трюмо», радист. Здоровенный мужик, способный помимо рации, оружия и боеприпасов нести по горам раненого час за часом. Десяток совместных боевых выходов.
–Да.
Сергей, без устоявшегося прозвища. Москвич, снайпер и знаток языков, самый молодой из всех. При этом – неофициальный телохранитель командира группы, то есть его самого и радиста.
– Тоже.
Ещё один Сергей, он же почему‑то «Слава». Сапёр. Немного флегматичный, как многие сапёры – но тоже лишь до поры до времени. С полгода назад, в ходе не очень удачно сложившейся работы на чужой территории, «чехи» отбили его от группы и погнали, не давая зацепиться. После нескольких часов безумной гонки по параллельному скальному гребню основная часть их группы стекла в долину и, сняв бесшумками тыловой дозор, вышла в тыл хорошо организованного и оснащённого отряда боевиков, ведущего правильную осаду заваленной обломками камней вершины невысокого холмика, откуда отстреливался «Слава». Прицельными одиночными выстрелами не подпуская к себе озверевших моджахедов, оставивших на склонах холма уже несколько тел, он при этом в полный голос не очень музыкально орал «Варяга» – начиная его снова и снова, с одного и того же куплета. Пройдя уже несколько «горячих точек» и настоящих войн, Вадим повидал всякое, но эта картина, была, наверное, одной из наиболее страшных, до сюрреалистичности из пережитых им в жизни.
– Я тоже за второй.
Макар, очень хороший пулемётчик. В этот раз пулемётов, пожалуй, не нужно – хотя над этим тоже стоит подумать – но без Макара не обойтись. Вадим улыбнулся, и парень улыбнулся в ответ. У него две дочки‑младшеклассницы и капризная жена, которая делает себе по полшубы с каждого его ранения… Сука.
Один за другим ребята из его команды давали ответы. Судя по всему, вариант с вертолётными «качелями» казался наиболее подходящим всем.
– Тогда решено, – заключительное слово, как на любом военном совете, принадлежало старшему. Полковник коротко чиркнул что‑то у себя в бумагах, хотя трудно сказать, зачем ему это было нужно. – Сегодня мы выходим на Контору и заказываем «Coвy» (Прозвище вертолёта, дооборудованного для действий в тёмное время суток.), а основные борта получаем по обычным каналам – со скандалами, криками и обещаниями всех разжаловать. Как обычно, чтобы не привлечь лишнего внимания. Сколько нам надо?
– Это зависит от того, как считать. Нас семеро, плюс студент. Морпехов – нe знаю, пусть сами решают. Я бы предпочёл максимум человек десять‑двенадцать, но поотделенно морская пехота не работает, ты знаешь. Значит – взвод или почти взвод, нагруженный по самые плечи, со всеми пулемётчиками. Это тоже ничего хорошего, но… Обратно – «бобёр» и те студенты, кого удастся вытащить.
– И вот ещё что, – офицер отдела планирования, переставший, наконец, играть с карандашом, оглядел офицеров. – Слова «наш студент» лучше теперь поменьше употреблять. Оно такое, «нацеливающее», что ли. В первую очередь – в разговорах с морской пехотой. «Курсант». И по смыслу подходит, и звучит привычнее для этих краёв…
– Курсанты здесь бывают, конечно. Но морпехи‑то знают…
– Ну и пусть знают, – майор развёл руками. – Но конкретно в этой работе именно на него лишний раз акцентировать внимание не стоит, по‑моему. Курсант и курсант. Мало ли курсантов на свете…
Вадим проморгался, но возражать не стал. Майор был опытным и умелым человеком, с интуицией, сделавшей бы честь любой помешанной на Фрейде истеричке. Пока его советы не шли безоговорочно вразрез с интуицией самого Вадима, тот следовал им без колебаний.
За последующие пять, шесть, восемь часов план по изыманию Усама из привычной ему обстановки окончательно вышел из стадии тезисов и превратился в конкретную и подробную разработку, лёгшую в оперативное дело: наконец‑то пришедшие результаты аэрофотосъёмки; точные привязки основных и запасных площадок десантирования и эвакуации; организация транспортировки, состав подгрупп захвата и огневого обеспечения; по минутам расписанный план выдвижения, захвата и отхода – с пунктами сбора и запланированными контрольными «коленами». Чуть позже речь пошла уже о детальной организации взаимодействия с десантно‑штурмовым батальоном и лётчиками. И те, и другие были за последний день «накачаны» на предмет спасения студентов с высот такого уровня командования, что готовы были на многое. Количество людей, передвигающихся по расположению батальона бегом, за последние часы резко увеличилось, и это было уже явно «перебором». Появлялся риск пересолить ситуацию, и вместо отвлечения внимания от основной цели того же якобы «Летучего Отряда» заставить боевиков приготовиться к чему‑то серьёзному, что было чревато потерями как у самих «цветоводов», так и в батальоне.
К середине дня большая часть неизбежных проблем на первичном уровне подготовки к операции была разрешена. Полковник оставил весь следующий день на окончательную полировку плана внутри своего отряда, доработку взаимодействия с формирующейся группой прикрытия ДШБ, поездку на аэродром для личного разговора с лётчиками и так далее. Кроме того, он начал уже подумывать о том, как и кому придётся разговаривать со студентом, которому нужно было сообщать о том, что ему придётся идти с группой. Несмотря на богатый опыт в самых разных оперативных разработках, нацеливаемых на весьма широкий спектр результатов, у давно сжившегося со своим прозвищем «Евгения Евгеньевича» не имелось, как он с удивлением обнаружил, никакого опыта для выбора линии поведения в ситуациях, хотя бы чуть‑чуть напоминающих эту.
Выходило, что разговаривать нужно просто по‑человечески, не давя и не упрашивая – и мысль переложить подобное на «Гиви» была слишком соблазнительной, чтобы от неё отказываться сразу. Внутренне усмехаясь, командир одного из самых серьёзных подразделений в пределах Европы, только из‑за собственных шкурных интересов не так известного, как знаменитые московские «Альфа» и «Вега» или даже «Альфа» краснодарская (на редкость хорошо пропиаренное региональное подразделение ФСБ), вспомнил, какое впечатление на него произвела одна из первых фраз студента два дня назад.
Проблема была в том, что звание полковника «Евгений Евгеньевич» получил лишь за пару недель до того, о чём кроме самого «Цветочка» и его непосредственного начальства знало очень немного людей, и развязное обращение впервые увидевшего его гуманитария «товарищ подполковник» вызывало немедленные и конкретные ассоциации с давно и упорно ходящими разговорами о полноте досье, заведённого на каждого из них в полудесятке разных мест. В применении к данной ситуации наиболее важными из них были именно Чечня, а также Грузия и Турция, разведки которых в данном регионе были представлены лучше всех других. Оказавшаяся, судя по всему, лишь мелким проявлением имеющихся у студента способностей оценивать обстановку, эта фраза всё же вызвала очередной этап проверки его самого и его напарника по ряду новых показателей.
Теперь в этом отношении можно было уже почти успокоиться и думать о том, как и когда ввести Аскольда‑Николая в курс дела, чтобы он, с одной стороны, не превратился в измученного ожиданием невротика, а с другой – успел как‑то подготовить себя к операции. Если он уже сам не начал прокачивать ситуацию в нужном направлении и готовиться морально, углядев зашевелившихся морпехов.
К сожалению, уже через считанные часы в который раз подтвердилась библейская истина, что человек лишь предполагает, а располагает обычно кто‑то совсем другой. Не то обнаглев от безнаказанности, не то зачем‑то стремясь в кратчайшие сроки накалить обстановку в стране, диверсанты в Волгограде, вместо того, чтобы залечь на дно, провели вторую акцию спустя чуть более суток после первой. Полковник надеялся, что внеочередной вызов на разговор по спецсвязи будет приевшейся уже накачкой в стиле «давай‑давай результат», перемешанной с угрозами прислать «ту самую „Альфу"», которая, дескать, всё сделает за часы. Увы, надежды эти рассеялись очень быстро…
– «Злюка», – с ненавистью и болью в голосе сказал Вадим после того, как разговор завершился, и полковник довёл до своих людей его содержание. – «Ведьма» («Злюка» и «Ведьма» – жаргонные прозвища отечественной противопехотной мины ОЗМ‑72, снаряженной 2400 готовыми поражающими элементами из отходов производства шарикоподшипников или стального прутка.). Какие твари…
В этот раз диверсанты произвели подрыв ОЗМ‑72 – самой, наверное, жуткой противопехотной мины из производившихся в России. Пока известно было немного, но каким‑то несложным способом подрыв был проведён дистанционно – в ту секунду, когда к мине, после её обнаружения случайным человеком, подбежала пара милиционеров, на бегу криком разгоняющих людей с расположенной в двадцати метрах надземной остановки волгоградского «метротрамвая». Вместе с результатами предыдущего взрыва количество убитых и раненых в мирном городе за последние два дня перевалило за шесть десятков. Времени не оставалось совсем.
– Борта прибудут в пять тридцать, – сообщил один из прибывших за последние два дня офицеров основного состава отряда, заглянувший в прокуренную до состояния коптильни комнату. Тут же он снова ушёл. Полковник и Вадим одновременно посмотрели на часы. Было почти четыре. Значит, Москва связалась с вертолётчиками почти одновременно или даже раньше, чем с ним. Маленькая демонстрация того, как плотно их в эти дни пасут.
– Чёрт, не хочется‑то как…
Полковник посмотрел на своего подчинённого просительно – может, сам догадается? Нет.
– Пора Курсанта на крыло поднимать, пусть ботинки там подгоняет и всё такое… Гадость, два часа до вылета…
– В этом и свои плюсы есть. Он хотя бы занят будет, меньше останется времени на толчок бегать. – Вадим покачал головой. В животе у него было пусто и холодно, а явственно услышанный после слов командира ни с чем не сравнимый вой разлетающихся стальных шариков «злюки» до сих пор стоял в ушах, мешая разговаривать.
– Вадим, пожалуйста… Пять минут, и сразу назад. Передашь его Степану, пускай… одевает.
Полковник едва не употребил слово «обряжает» – и мысленно сплюнул. В последний день перед боевым выходом группы количество примет, в которые спецназовцы верили, доходило до максимума. Те минуты, на которые Вадим ушёл, он попытался использовать на попытку убедить московское начальство в том, что риск из‑за дикой спешки и скомканности всех планов потерять людей и запороть результат слишком велик, что ему нужен ещё один день; первоначально учитывавшийся во всех расчётах. Безнадёжно. Полковника оборвали, даже не дав ему договорить до конца. Президенту было уже доложено, что связанный с предателем секретоноситель будет взят к утру, и никакие оговорки и детали, способные заставить изменить принятое решение, даже не обсуждались.
В стране сейчас происходило чёрт знает что – даже в сотнях километрах от Волгограда кавказцев на улицах клали лицом вниз, кое‑где произошли случаи расправы над ни в чём не повинными людьми. Чуть ли не по всей стране бандиты воспользовались моментом для очередного наступления на зоны влияния «кавказских» преступных группировок – и искренне удивлялись отсутствию «патриотической» поддержки со стороны работающих по усиленному режиму органов охраны правопорядка, не разбираясь, «валивших» всех при малейших признаках сопротивления.
В Москве, где милиция и так‑то отличалась патологической ненавистью к брюнетам, второй день не выходящим из наряда сержантом, озверевшим от того, что «хачик» смеет что‑то говорить вместо того, чтобы сразу лечь в лужу и изобразить заискивающий вид, был убит профессор Ереванского университета. Пожилому человеку, прибывшему в столицу в самое неудачное время на какой‑то спонсируемый мэрией конгресс, хватило одного удара резиновой дубинкой по темени. Умер он сразу. Чуть ли не половина газет страны перешла буквально на крик, требуя от правительства, с одной стороны, немедленно обеспечить безопасность населения, а с другой – прекратить беспредел правоохранительных органов. «Новая Газета» прямо объявила, что взрывы в Волгограде организованы именно ФСБ – для того чтобы использовать дестабилизацию обстановки в своих интересах: в частности, для ещё большего увеличения своей доли в финансировании бюджетом силовых ведомств. Всего этого вместе взятого было достаточно для того, чтобы находящемуся в самом удобном месте подразделению специальной разведки ГРУ ГШ была спущена такая же команда, как и всем остальным, – «фас». Контакт предателя должен был взят, доставлен и расколот к утру. Сам предатель – к вечеру следующего дня. Его контакты и диверсионная группа – немедленно после этого. При этом многие почему‑то на сто процентов были уверены, что именно так всё и произойдёт. Полковника, как всякого реалиста, это одновременно и поражало, и бесило.
На последнем этапе, то есть уже добравшись до диверсантов, можно было и не церемониться – но как раз сейчас собственно огневая мощь никакого значения не имела. После того, как в расположение батальона отдельными не привлекающими внимания командами прибыли ещё человек пятнадцать из состава отряда, полковник мог бы сформировать вторую группу – в конце концов, все они были офицерами‑спецназовцами. Но ни это, ни допустимый по его полномочиям подъём «в ружьё» всего личного состава десантно‑штурмового батальона, от писарей до хлеборезов, ни к чему хорошему бы не привёл. Опыт и годы диверсионных и антитеррористических операций, пронумерованными и каталогизированными слоями сложенные в мозгу побитого жизнью полковника спецназа, на подобную вводную давали однозначный ответ: труп Усама со множественными огнестрельными ранениями, оборванная цепочка к предателю, – и то, что всё нужно будет начинать сначала.
Николай как раз с высоты второго этажа штабного домика разглядывал происходящее во дворе, когда в дверь после короткого стука вошёл «Гиви».
– Привет, – поздоровался тот. Глаза у него были серьёзные.
– Добрый день. – Николай слез с подоконника и принял позу «вольно» в ожидании того, что ему могут сказать. В том, что это связано с непонятным оживлением в расположении части и переданной ему часа два назад просьбой никуда не выходить из комнаты, он не сомневался.
«Гиви» сначала оглянулся на дверь – плотно ли та закрыта – и только потом сел, показав жестом садиться и Николаю.
– Значит, так… – негромко начал он. Неуверенность в его голосе звучала только одну секунду, потом это прошло. – У меня очень мало времени, пять минут. Только поэтому я не буду рассусоливать и изображать психологические подходы. Ты парень сообразительный, сам за меня там додумывай, что надо…
Николай ждал, машинально прокручивая кисти рук в паре упражнений «на растяжку».
– В общем, сегодня к вечеру мы идём в то село, откуда вы пришли. Вытаскивать твоих друзей и, если повезёт, этого Усама. Так сложилось, что это нужно именно сегодня. Нам отчаянно нужен человек, который знает Усама в лицо и не перепутает его ни с кем другим, который покажет все дома и подходы не просто на схеме или фотопланшете, а ткнет пальцем. Ты… – он посмотрел в лицо студента с каким‑то странным выражением в глазах, – Ты пойдёшь с нами? Это надо…
Николай помолчал, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Ничего особенного не происходило. Собственно, именно такого предложения, хотя, может, и высказанного в другом стиле, он ожидал все последние дни.
– Надо – это хорошее слово.
Николай помолчал, не зная, что можно ещё добавить. Пафоса не хотелось.
– У меня ботинки хреновые. Мягко говоря… Можно другие попросить?
– Можно, – «Гиви» кивнул. – И кроссовки, и ботинки, и все остальное. Пошли.
Торопясь, они быстро прошли по лестницам и переходам, за пару минут добравшись до аппендикса какого‑то коридора, в устье которого на столе с телефоном сидел, небрежно развалившись, крепкий молодой парень с АКСУ в руках. При виде их он вскочил, опустив автомат стволом вниз. «Гиви», коротко кивнув, провёл Николая мимо – в одну из открывающихся в коридорчик комнат.
Комната оказалась до половины заваленной коробками, пакетами, какие‑то непонятные приборы и ящики стояли на сдвинутых к стене ученических партах, в углу с металлическим звяканьем копались в чём‑то двое мужиков в камуфляже.
– Степан! – позвал «Гиви».
Оба мужика обернулись, в одном из них Николай узнал несколько раз уже встречавшегося ему фээсбэшника из команды «Гиви», второй был незнакомым.
– Экипируй бойца по нашему классу. Бельё, камуфло, боты, разгрузка. Оружия не давать, зато аптечку по максимуму. Кто это такой, ты знаешь.
– Сферу, хуяк?
– Нет, сейчас не тот случай… Всё. Полчаса у вас. Слава, проводишь его потом?
– Я скоро закончу.
– Тогда пусть кто другой, или я сам забегу…
Степан вышагнул из кучи барахла, коротко сунул Николаю заскорузлую руку, глянул в лицо и тут же снова наклонился, скользящим движением короткого сапожного ножа вскрыв ближайшую картонную коробку точно по шву.
«Гиви» ушёл, глухо стукнув дверью и оставив Николая размышлять над тем, было ли сказанное слово шуткой, или всё же нет. Размышлять ему пришлось недолго, потому что незнакомый до сегодняшнего дня «москвич» начал подавать из коробки пакеты и связки с одеждой, и пока он отходил ко второму бойцу, Николаю пришлось с этим разбираться.
– Степан, – подождав, пока тот разогнётся, Николай всё‑таки не удержался и спросил:
– Что такое «хуяк»?
– Бронежилет (По‑монгольски «хуяк» (или «куяк») действительно означает «броня», «доспех». Изредка это слово можно встретить и в русском языке)
Ну‑ну. Ответил, называется. Вот и гадай себе над незнакомым словом. Странное ощущение…
Все вещи были совершенно новыми, сложенными аккуратными слежавшимися пачками. Не отличаясь особой стеснительностью, которая здесь была бы тем более глупой, Николай быстро разделся догола, и хотя одежда на нём тоже была почти новая, надел вместо неё то, что ему дали. Трусы были классическими, хотя и недлинными «семейками» нежно‑голубого цвета, из очень тонкой и мягкой хлопчатой ткани, с жирным и невнятным чернильным штампом сбоку. На заднице у них зачем‑то оказался карман. Остальная часть одежды оказалась гораздо менее экзотической – простое солдатское тёплое хлопчатобумажное бельё синеватого цвета, мешковатые штаны на длинных бретельках и с непривычными эластичными завязками в коленях, жестковатая однотонно окрашенная камуфляжная куртка с капюшоном из чего‑то вроде палаточной ткани. Всё это вместе как‑то сразу сделало Николая похожим на вид и, опять же, на ощупь на немаленький чайный пакетик. Носки были самые обычные, полушерстяные, и в количестве аж двух пар. Не зная, что делать со второй, он положил их на парту и поднял взгляд на Семёна, с многозначительным видом остановившегося напротив.
– Размер обуви какой? – спросил он таким тоном, будто Новый год был уже не за горами.
– Сорок второй, – несколько настороженно ответил Николай, и через минуту Семён гордо вручил ему чей‑то дорогой подарок: сильно поношенные ботинки, чуть похожие на коньковые – с крепкой, хотя и мягкой подошвой и высоким берцем. На их шнурование у Николая ушло почти столько же времени, сколько на всё остальное вместе взятое.
К тому моменту, когда полузнакомый боец ушёл из комнаты, обвешанный всяким военным и околовоенным имуществом, подпрыгивая на ходу, сюда явилось ещё двое, не обративших на Коляна никакого внимания. Степан переходил от одного из них к другому, доставая им из ящиков и коробок какие‑то предметы, дёргая туда‑сюда трескучие «липучки» закрывающие клапана на неаккуратно сваленных в дальнем углу комнаты сумках, помогая подтягивать и отлаживать лямки на ранцах и так далее. Николай к этому времени уже закончил с обувью и стоял, не зная, что делать дальше. Одна из открытых настежь коробок торчала совсем рядом, под соседней партой, и, сделав полшага, Николай небрежно в неё заглянул. В коробке лежала стопка здоровенных изогнутых металлических пластин, отливающих в тени серым и синим – вероятно, вкладыши к бронежилету. Выглядели они настолько внушительно, что он сразу порадовался решению «Гиви» бронежилет ему не давать. Интересно, как люди могли бегать и драться в кольчугах, если даже несколько таких пластинок явно способны пригнуть к земле обычного мужчину?
Заметив, что Николай уже оделся и бездельничает, Степан перешёл к нему и, что‑то неразборчиво бурча, протянул вытянутый ещё из одной коробки рыже‑бурый свободный свитер, известный как «верблюжка».
– Ранец ему дай, – посоветовали сбоку.
– Сам знаю… – буркнул Степан, направившись в дальний угол комнаты, где коробки и ящики уже просто стояли друг на друге в четыре ряда. Интересно, как назвать ту должность, которую он занимает? В мирной жизни речь пошла бы о завхозе, кладовщике, кастеляне, но ФСБ – это такая контора, в которой слово «кастелян» звучит смешно. Скорее его назовут «ответственным выпускающим» или как‑то ещё. Про себя Николай решил, что спрашивать об этом Степана он не станет – так что, наверное, титул его так и останется неизвестным. Странно, но осознание этого принесло даже некоторое удовлетворение – видимо, потому, что такое «незнание» не играло ровно никакой роли в том, что приближалось.
Вместе с ещё одним крепким мужиком Степан начал выдёргивать из открытого ящика в углу комнаты снаряжённые пулемётные ленты и выкладывать их на стол одну за другой. Николай не стал бы особо удивляться, если бы фээсбэшники начали перепоясываться ими в стиле революционных матросов, но вместо этого ленты начали засовывать в выставленные на одну из парт ранцы, – по одной в каждый, туго укладывая их внутри. Один из ранцев они вдвоём набили лентами полностью, вплоть до боковых карманов.
– Долго соображали, – буркнул тот же крепкий боец, обращаясь к Степану и ко второму фээсбэшнику. – Как вообще могло в голову прийти такое – без пулемёта ходить…
– Ну, ты без пулемёта и в сортир не ходишь… – рассеянно ответил второй боец из группы «Гиви», имени которого Николай так и не узнал. Голос был такой, будто он в данную секунду думал совершенно о другом.
– Да всё ты сам понимаешь… Стёпа, МОНку даём Курсанту?
«Выпускающий» поднялся из‑под стола и тяжело выдохнул воздух.
– Нет, Слава сказал, что ему не надо.
– Тогда, может, вторую ленту?
Мужик оглянулся на Николая и смерил его взглядом сверху донизу, как будто измерял, унесёт ли он две пулемётных ленты.
– Ну‑у… Да, пожалуй. Раз уж ничего такого ему больше тащить не надо, то… И сверхкомплектную аптечку. Так, Курсант, сюда. Вот этот ящик сверху. Сам разбирайся, тебе тащить. Место – сам решай.
Взвесив на руке и тщательно уложив вторую ленту, Степан протянул ему ранец, оттягиваемый свернувшейся на дне змеёй, калиброванной смертью. Незакрытый клапан хлюпал и болтался.
– Всё место можно использовать? – поинтересовался Николай, но Степан даже не ответил, занятый другими. Ладно, чёрт с ним.
Первым делом Николай снял мешающую в достаточно тёплом помещении куртку, бросив её перед собой вместе со свитером и запасными носками, и только потом передвинул на более или менее свободный стол указанный ему ящик, распахнув его. Тот на две трети был полон разнообразным медицинским добром, не способным оставить равнодушным даже санитара не то что старшекурсника элитного медвуза. Индпакеты, залитые в фольгу и пластик («обработано гамма‑радиацией») инструменты, внутривенные системы, мягкие пакеты с плазмой и обоймы одноразовых шприцев. В общем, много всего. Сбоку стукнуло – Степан, оказывается, поставил на тот же стол ещё одну коробку, поменьше. В этой были таблетки и всякое стекло. Возникал вопрос: сколько и чего брать – учитывая, что всё это надо будет тащить на себе. Свои индпакеты и свой жгут каждый, в норме, несёт сам, как и промедол в шприц‑тюбиках и кетанов в таблетках. Значит, этого можно брать чуть‑чуть, сделав упор на лидокаин в ампулах. Учитывая вес и объём, плазму можно не брать совсем, а вот глюкозу стоит – два полулитровых пакета. «Сделано в Финляндии» почему‑то. Килограмм веса. Или лучше три, тогда полтора килограмма. Её, в конце концов, можно просто пить.
Ругаясь себе под нос, разговаривая сам с собой и оставшимися в тысяче километров преподавателями, Николай засовывал в ранец пакеты и системы, стараясь не переборщить с весом. Пара «москитов» («кохеров» почему‑то не нашлось) («Москит» и «кохер» – разновидности кровоостанавливающих зажимов.), очень хорошие ножницы, трахеерасширитель, зонд, несколько лезвий из‑под скальпелей – «номер 11», они вообще ничего не весили. Был большой соблазн удариться в инструментарий, но собственно хирургией, даже доступной ему, заниматься вряд ли придётся, так что можно нацелиться на одну‑две остановки кровотечения. Ладно, ещё один «москит». Ответственность начинала понемногу «доходить». От того, что он возьмёт или не возьмёт с собой, может зависеть очень многое, но, отучившись по больницам и аудиториям восемь лет, глупо спрашивать совета у военных только для того, чтобы успокоить себя. Сам. Дальше. И быстрее.
Из таблеток Николай взял только немного кодтерпина, сиднокарба и фенамина, из ампулированных препаратов – то, что влезло в гнёзда одной укладки: тёмно‑зелёный пластик с такого же цвета поролоном внутри.
Чуть не четверть объёма в аптечной коробке занимали стоящие вплотную друг к другу флаконы с настойкой элеутерококка, но это было уже перебором, – как прямой стимулятор он слабоват, а лечить импотенцию и иммунодефицит в ближайшие два дня явно никому не потребуется.
Степан и снова подошедший «Гиви» пару раз заглянули ему через плечо, но мешать не стали, только буркнули что‑то про пять минут. Стараясь успокоить начавшее скакать сердце, так и упрашивающее засовывать на свободные ещё миллиметры всё подряд и как можно больше, Николай чуть не с головой залез ящик, пересчитывая и перепроверяя то, что уже взял. Туда же уложил носки и сложенный «конвертом» свитер, подоткнув его мягкие края под клапан со всех сторон. Подумал и о полученной в последнюю очередь тонкой чёрной шапочке с маской, защищающей от холода лицо и ноздри, но решил пока сунуть её в карман – к ночи явно должно было похолодать. Закончил, взвесил, не закрывая, на руках. Немало, но тут уж ничего не поделаешь. Готов?
– Готов? – спросили сбоку. Странный вопрос. Почти непонятный.
– К вертолёту. Двадцать минут на отработку посадки и высадки. Не забудь ничего. Распишешься как‑нибудь потом. Пошли. Заканчивайте ребята. – «Гиви» обернулся к остальным. – Через десять минут все к полковнику.
– Удачи, – коротко и сипло сказал в спину «выпускающий». Эти моменты, после того как заканчивалась его работа и до того как группа возвращалась обратно живой, он ненавидел.
– Спасибо, – успел ответить Курсант прежде чем исчезнуть за дверью.
Вадим не ответил – и правильно, конечно, сделал. Благодарить остающегося за пожелание удачи было дурной приметой.

Тринадцать

Свинцом и сталью подтверждён,
Закон Сибири скор.
Не смейте котиков стрелять
У русских Командор!
(Р. Киплинг)

Замочим мы врагов сейчас,
Стреляя прям в упор.
Не смейте кошек обижать,
Припёршись к нам во двор!
(В. Науменко)

От полудюжины типов самолётов, на которых Николаю доводилось летать в качестве пассажира, вертолёт отличался тем, что в нём ему неудержимо хотелось блевать. Огромная крылатая машина неслась вдоль ущелья с жуткой, невероятной скоростью, плавными движениями вписываясь в его изгибы, повторяющие движение речного русла и едва не задевая ревущими лопастями винтов скалы и деревья по сторонам. Каждые несколько минут лётчики, беззвучно переговариваясь между собой, выдёргивали тушу транспортника вверх – словно подпрыгивая на месте, чтобы оглядеться. В такие моменты Николаю, с трудом удерживающему рвоту, удавалось и самому осмотреться вокруг, хотя бы внешне становясь похожим на сидящих в десантном отсеке бойцов. У тех был вид если не безмятежный, то достаточно спокойный: в поведении вертолётчиков, выжимающих из турбин километры скорости и единицы перегрузки, они не видели ничего, кроме хорошего. После прыжка машина, застыв на мгновение, клевала носом – и снова устремлялась вниз и вперёд, размазывая несущиеся в иллюминаторах и проёме открытой двери деревья и валуны жёлто‑бурыми полосами.
Если бы Николай в данную секунду был способен придавать этому хоть какое‑то значение, он преисполнился бы к вертолётчикам неизмеримой благодарностью. Опытный экипаж на максимальной скорости шёл по незнакомой трассе широкими зигзагами, периодически отстреливая тепловые ловушки и удерживаясь в считанных десятках метров перед раздирающей воздух выше, сзади и чуть сбоку парой бронированных «крокодилов» огневой поддержки, одним своим видом способных отпугнуть какого‑нибудь не в меру патриотичного местного жителя, иначе ни за что не пропустившего бы транспортную машину мимо прицела своего ДШК. Вертолётчики уважали спецназ, но с нетерпением ожидали того момента, когда он наконец десантируется и можно будет отвернуть назад.
Пока же тройка машин, стрекоча и завывая, неслась по долине, не давая возможному стрелку ни одной лишней секунды на прицеливание. Переваливаясь в соседнюю долину над самым гребнем голой или поросшей кустами цепи вершин, транспортник раз за разом на считанные секунды присаживался на подходящую площадку, сопровождаемый кружащими с глубоким креном «крокодилами», – и снова уходил на следующий галс, как стежками прошивая враждебное пространство. Где‑то по соседству тем же самым занимались вертолёты с группой десантно‑штурмового батальона: почти тридцать человек, обвешанных оружием и горбящихся под тяжестью боеприпасов. Спецназовцев ФСБ было всего семь. Плюс он.
– Две минуты! – крикнул в ухо Николаю сидящий рядом спецназовец. По всем законам литературы и кино, бывший студент должен был после этих слов испытать волнение, начать мужественно сдвигать брови и клясться товарищам по оружию в верности. Но ничего этого занятый борьбой с проталкивающимися уже в глазные яблоки рвотными позывами Николай не ощутил. Он побоялся даже лишний раз кивнуть и просто тупо сидел, вцепившись руками в твёрдую кромку обтянутого брезентом стального сиденья. Ему очень хотелось, чтобы эти две минуты кончились как можно скорее.
– Раз! – непонятно прокричал приподнявшийся от курсового пулемёта борттехник, ни разу за всё время не повернувшийся в сторону десанта. Спецназовцы совершили какое‑то шевеление, и их снова вжало в стенки, когда вертолёт заложил глубокий, раздавливающий внутренности вираж. «Господи, если так ходит транспортная „корова", пусть даже модернизированная, то каково же летать на настоящей боевой машине?» – подумалось Николаю в ту самую секунду, когда от облетевших площадку «крокодилов» пришло «добро». Изменив направление движения и сбавив скорость, Ми‑8 прошёл над лысой поляной между уползающим к реке откосом и уходящим вверх склоном холма. Николай, дёрнувшись, повернул голову на взвывшую сирену и вспыхнувшую зелёную лампу на «светофоре» сигнального табло. Почти прыгнувший от своего сиденья у выставленного в дверь с кронштейна пулемёта, командир группы нырнул вперёд, и на его место с носа вертолёта шагнул борттехник. Приподнявшись, Николай несколько секунд наблюдал, как во вползающих внутрь вертолёта струях поднятой винтами пыли исчезают спины спецназовцев, а потом, получив удар в плечо, прыгнул и сам. Последнее, что Николай увидел, прежде чем выскочить из тёмного вертолетного нутра, прошитого полосами света из иллюминаторов, был выставленный к нему большой палец оскалившегося «правака», второго пилота.
Слава богу, двадцати минут подготовки перед взлётом хватило на то, чтобы научить дилетанта покидать вертолёт, не попав под колесо основного шасси и не став в первую же секунду помехой для своих и мишенью для моджахедов. Прыгнув вперёд и вбок, Николай кувырнулся через плечо и залёг, дожидаясь, как и остальные, пока транспортник пройдёт над ними. Сзади взвыл, поднялся вверх и отдалился грохот мотора. Уже через несколько секунд вертолет скрылся за холмом, продолжив свою серию взлётов и подсадок на залысины и поляны среди гор, под прицелы пулемётов и ПЗРК. Тогда, пригибаясь, закрытый спинами и стволами знающих свое дело людей, Николай побежал по высокой сухой траве в сторону ближайшей группы кустов – ни разу не посмотрев вокруг или вверх и видя только прыгающую перед глазами задницу скачущего через кочки радиста.
Прыгающие впереди пары ног рухнули, резво расползаясь веером в разные стороны под кусты, и вместе с ними рухнул Николай. Сзади оказался только один человек, почти накрывший его плечом. Если бы бывшему студенту захотелось ещё раз приподняться и осмотреться вокруг, он получил бы мягкое, на первый раз бессловесное, внушение – но ему и так хватило ума лежать смирно, ожидая дальнейших указаний. Две пары спецназовцев, разбежавшиеся от вертолёта на фланги группы, подали короткие сигналы: всё в порядке. После рокота и рёва, который стоял здесь всего минуту назад, смысла вести себя так уж тихо, наверное, не было, но свистеть или орать в голову никому бы не пришло – сигналом к движению послужил достаточно понятный жест: «Пошли».
Ядро группы, в центре которого бежал Николай, переместилось сквозь кусты на прогалину, втягивающуюся в просвет между крупными холмами и превращающую долину в подобие перекошенного латинского «Y». Командир, радист, снайпер. Две другие пары переместились вперёд и назад от них, образовав из группы подобие быстро перемещающейся цепочки, гибкой и узловатой. Первые минут десять пришлось бежать не слишком быстро, и Николай с облегчением осознал, что заданный темп передвижения, пусть и вверх по холму, был пока не таким, чтобы быстро вымотать его. Вес ранца с лентами и остальным им пока не осознавался, да и бежать с ветром и уходящим солнцем в лицо было все же лучше, чем чувствовать, как выворачиваются наружу кишки в вертолётном нутре.
Рывком уведя группу из района десантирования, её командир поставил перед наверняка уже стягивающимися с разных сторон разведчиками и наблюдателями боевиков геометрическую задачку: даже если не брать склоны в лоб, группа могла с равными шансами на успех воспользоваться любым из трёх направлений. Если, конечно, не знать её цели. Пока вокруг было тихо, но Вадим не сомневался, что уже через полчаса во всех местах их посадок во время вертолётных «качелей» будут стоять, огладываясь, группки «пастушков» с небольшими отарами овец или парой коз – почти не дающие осечек глаза и уши моджахедов. Их можно было обмануть, как сейчас, большим количеством финтов и ложных высадок. Их можно было обогнать, их можно было, если нет другого выхода, убить. Командир прущей вперёд и вверх группы не был уверен только в одном: можно ли обмануть, обогнать, убить – насовсем и всех.
Вадим давно перестал считать количество боевых высадок и рейдов, в которых он принимал участие. Да и от чего считать? С первого раза? С первого убитого врага? С того первого раза, когда группа впервые ушла и впервые вернулась под его командованием? С года, когда «Красные Звёзды» на подушках, которые они несли за гробами погибших друзей, сменились на «Ордена Мужества»?
Началось всё это слишком давно, он был тогда рядовым срочной службы, и даже не в ВДВ, и тем более не в спецназе ГРУ или ФСБ, а в простой артиллерии. Дэ‑Эр‑А. Проклятая Дэ‑Эр‑А. Артиллерийская разведка. В один из выходов взвод расстреляли в упор, и спасло их только то, что они, слишком растянулись и моджахеды не смогли накрыть первым залпом сразу всех. Огрызаясь огнём, уцелевшие разведчики, оттаскивая раненых и убитых, сползлись в какой‑то стоящий на отшибе сарай, окружённый низким забором. Выбора у них всё равно не было. От взвода уцелело девять человек, плюс несколько раненых, включая задыхающегося лейтенанта, выдавливающего губами кровавые пузыри и зажимающего на булькающих рёбрах прорезиненную оболочку индпакета. Радио сдохло, и радист, скрипя зубами, ковырялся в его нутре, пытаясь продавить связь хотя бы на одну минуту, пока живые отстреливались из окон и дверных проёмов от наседающих, воющих от радости душманов.
То, что стены были сложены из камней, помогало слабо – моджахеды подтащили ДШК и расстреливали обороняющихся с нескольких сторон, не давая поднять головы и подбираясь всё ближе. Через час, когда начало темнеть, у них оставалось по два‑два с половиной автоматных рожка на каждого, а связи так и не было. Лейтенант был ещё жив, но дышал всё реже и мельче, беспокойно ворочаясь с каким‑то непонятным, блестящим выражением в глазах. Именно тогда, поймав этот ничего уже почти не выражающий взгляд, Вадим понял, что надо делать.
Сказав своим несколько слов и выдернув последний полный магазин из «лифчика» полчаса как уже мёртвого командира своего отделения, он нырнул в темноту угла сарая, прокапываясь через навоз и глину, разрытую то ли собаками, то ли козами. За сараем было темно, и хотя именно здесь участок окружающий их стенки был обрушен, не давая моджахедам подобраться на бросок гранаты, ему удалось незамеченным проползти, таща за собой автомат, метров десять или пятнадцать – до какой‑то уходящей в сторону канавы. Здесь было почти тихо, тянущиеся со всех сторон к дому трассеры обходили это место стороной, и Вадим полз по грязному и вонючему руслу, пока не наткнулся на сидящего на корточках часового.
Штык‑нож автомата Калашникова – вещь почти бесполезная. Над ним многие смеются, потому что он сделан из такой гадкой стали, что может сломаться, даже если его просто уронить на бетон. В этот раз он не сломался, и через три секунды после броска – с четверенек на спину сидящего – Вадим мягко вынул его из переставшего дёргаться тела. Ещё в пятнадцати метрах стоял «Симург» с заглушенным мотором, и рядом не было уже никого. Завести мотор удалось раза с третьего, когда на свист и хрипение стартёра к нему уже бежали. Вадим как раз успел оторвать взгляд от рукоятки передач и дать полный газ, когда увидел перед собой двоих.
То, что он сделал дальше, позднее он вспоминал, совершенно не понимая – так, как будто это произошло с кем‑то другим: с настоящим, опытным солдатом, совершенно не похожим на того, кем Вадим был до этого дня. Стреляя через лобовое стекло, он разметал обоих огнём и прорвался вперёд, зная, что пули в спину уже не будет – упали оба. Через два часа бронегруппа мотострелкового полка дотянулась своим языком до места, где отбивались те, кто оставался ещё жив из его взвода. Все те же восемь человек – без него; ещё живой почему‑то лейтенант и несколько вытащенных ими тяжелораненых и мёртвых. Он был первым рядовым из тех, кого он знал, награжденным орденом «Красной Звезды». Второй дали лейтенанту. Солдаты получили по «Отваге», а до полусмерти избитый ими на следующий день радист, не сумевший под огнём и в темноте настроить совершенно исправную рацию, – «За боевые заслуги».
На этом всё и кончилось, – на какое‑то время, потому что пополненный разведвзвод до самой его демобилизации не ввязывался больше ни в какие передряга и не потерял ни единого человека, занимаясь своей прямой работой – целеуказанием и корректировкой огня артиллерии в этих проклятых горах. Только после демобилизации и честно отгуленного с песнями и девчонками отпуска ему предложили идти учиться профессионально делать то, что у него в тот раз так здорово получилось само собой. Сдуру он согласился. Вот так оно и начиналось. Потом был факультет специальной разведки Рязанского высшего воздушно‑десантного командного училища, хитрые курсы по разным хитрым дисциплинам. И войны – одна за другой. Как оно кончится, Вадим примерно представлял и именно поэтому каждый раз выкладывался до конца на всех этапах работы – как будто в последний раз.
Группа шла и бежала вперёд, следуя изгибам речки, петляющей между отрогами горного хребта. За первые полчаса короткая цепочка спецназовцев, поставив бесполезного на этом этапе маршрута «проводника» в середину, поднялась на тропу, проходящую лишь на треть ниже топографического гребня, – потратив на это немало сил, но полностью компенсировав затраты понятными тактическими выгодами. По самому гребню, даже если бы на нём нашлась более или менее проходимая тропа, идти было бы гораздо труднее, к тому же там их силуэты были бы заметны на фоне неба. Тех, кому приходится воевать в горах, учат этому ещё на курсах молодого бойца: в бою любая вершина – место, притягивающее к себе львиную долю вражеского огня, и находиться в её тени куда безопаснее.
Николая, шагающего между радистом и снайпером, поражало, насколько легко и «само собой» всё происходило. Явно не слишком напрягаясь, «москвичи» за считанные часы отошли от зоны десантирования на многие километры, не пользуясь, насколько он видел, никакими картами и даже не слишком часто переходя с упругого широкого шага на небыстрый бег. Его всегда коробили сцены из хорошего в принципе фильма «В зоне особого внимания», где бегущие по лесу чуть ли не в парадной форме десантники каждые пять минут обмениваются индейскими воплями «Бегом!» или «Шагом!». Теперь он наконец‑то увидел, как оно должно быть на самом деле. Камуфляж спецназовцев сливался с окружающим фоном почти идеально – и в сумерках, и в быстро наступившей темноте – почти полной, рассеиваемой лишь колеблющимся светом четвертинки месяца, перескакивающей из одного облака в другое.
В такой обстановке жестами общаться было довольно трудно, но за всё это время он ни разу не услышал, чтобы десантники обменялись хотя бы парой слов. Шла группа быстро, и каким образом «москвичи» могли такое себе позволить, Николай искренне не понимал – пока не разглядел на голове ближайшего спецназовца прибор ночного видения. Мысленно дав себе приказ не забивать голову бесполезными сейчас вещами, он постарался сконцентрироваться на движении, глядя почти исключительно под ноги, и на чуть светлеющем силуэте впереди идущего – переложив всё остальное на тех, кто лучше понимал происходящее и знал, куда надо идти.
Если это можно было назвать марш‑броском, то он был весьма своеобразным. Несколько раз группа бесшумно сворачивала в просветы между холмами, меняя свой курс. Ещё несколько раз Николай обращал внимание на то, что цепочка либо смыкалась, сокращая интервалы между ядром и обоими дозорами до десятка метров, либо, наоборот, растягивалась. Впрочем, замечал подобные детали он всё реже и реже. Марш постепенно начинал давить на него, и с некоторым даже удовлетворением Николай сначала просто ощутил тяжесть всего того, что на него было навьючено, а потом и осознал это мышцами. Первыми начали ныть передние поверхности бёдер, потом голени. Затем тяжесть появилась в голове. Хорошо ещё, что разношенная обувь пришлась впору – пусть даже через толстый и тёплый носок. Но вот ранец… Странно – он явно был хорош, какой и могут позволить себе профессионалы из ФСБ, но Николаю показалось, что самым неприятным в нём была даже не тяжесть, а именно неудобство. Теперь это стало доходить изнутри, и это при том, что достаточно объёмный свитер уже перекочевал из ранца под его куртку…
Голову все чаще начала посещать мысль о том, сколько им еще осталось идти. Николай попытался отвлечься, переключившись на размышления о том, как мальчиков в средние века с самых невинных лет приучали носить кольчугу и доспехи. Ходить в них, бегать, чуть ли не плавать. Потом ему стало стыдно. Если имеешь ещё возможность хоть что‑то соображать, делай это к общей пользе, – пусть даже через чёрную пелену перед глазами, но разглядывай окружающую обстановку, через неровные волны пульса вслушивайся в стуки и шорохи ног. Это никто не оценит, кроме тебя самого, и вряд ли это хоть как‑то поможет идущим впереди и сзади профессионалам – но так будет хотя бы честнее перед собой.
По прикидкам Николая, идти и иногда немножко бежать, оглядываясь, когда ему давали такую команду, пришлось часа два или чуть больше. Привала, о котором мечталось почти с наслаждением, так и не случилось – у «москвичей», наверное, были по этому поводу какие‑то свои правила. Желания хоть как‑то помочь остальным попытками глядеть вокруг хватило ненадолго, и хотя бывший студент время от времени ещё поднимал голову и крутил затекающей под тяжестью шапки шеей, случалось это всё реже и на всё более короткие промежутки времени. Пока он держался, и даже шагал в том же темпе, что и все остальные – но это было, пожалуй, и всё. Оставалось утешать себя тем, что он несёт в ранце что‑то полезное, что в противном случае пришлось бы нести другим, так что хоть какая‑то польза от него есть. На фоне всего этого Николаю всё же наконец начало казаться, что группа чуть замедлила шаг, двигаясь с большей осторожностью. Один раз идущий сзади боец даже безмолвно придержал его за плечо, дав идущему впереди отойти метров на пять, – и лишь затем разрешил двигаться следом. Николай воспринял это как совет, и в следующие минуты старался держать именно такую дистанцию. Это оказалось не очень легко, поскольку теперь они начали карабкаться по косо поднимавшейся на какой‑то большой холм почти невидимой под ногами тропке.
Николай всей душой надеялся, что на вершине холма ему дадут хотя бы две‑три минуты посидеть, прислонившись к чему‑то твёрдому, – но именно в этот момент сквозь все эти уже расплывчатые мысли ему показалось, что местность вокруг становится чуть‑чуть знакомой. Это было странным, поскольку ему самому было понятно, что он никогда здесь не был. Но чувство узнавания оказалось очень сильным, такое он ощущал в жизни не раз и относился к этому спокойно.
На вершину пришлось лезть достаточно долго, зигзагами, несколько раз меняя курс – но адреналин постукивал в стенки сосудов, и на подъёме Николаю вполне удалось держаться вровень с остальными. На гребне холма фээсбэшники, насколько он мог видеть, прилегли, и совершенно естественным движением он лёг с края группы. Не то из пижонства, не то по какой‑то ещё причине, дышать он при этом старался бесшумно – чтобы не показать, как трудно ему дался подъем. Впрочем, возможно, что это только казалось, поскольку кровь стучала в ушах с энтузиазмом хорошего рок‑барабанщика. Сзади прошуршало камешками, и ещё правее, метрах в десяти, улёгся последний из «москвичей», уложив даже не перед собой, а рядом тяжело хрустнувший пулемёт.
– Курсант… – шепнули сбоку. Это было, фактически, первое слово, которое Николай услышал после непонятных криков вертолётчиков и за весь последовавший далее переход. Лежащий слева боец показал жестом, чтобы он переместился левее, за него, и Николай сполз вниз метра на полтоpa, прежде чем, пригибаясь, исполнить сказанное и снова вползти на гребень. Чуть светлеющая неразличимая фигура бесшумно стукнула по земле вытянутой рукой, и Николай лёг там, где ему показали. Рядом оказался «Гиви».
– Видишь, что впереди? – таким же шёпотом спросил он.
Николай внимательно, насколько позволяло только‑только прояснившееся зрение, осмотрел спускающийся вниз склон и тёмное пространство в долине. Ночных очков ему то ли пожалели, то ли просто не хватило времени научить ими пользоваться, но в данной ситуации это большого значения не имело. Впереди не виднелось ни единого огонька, но что‑то иногда коротко и мелко проблескивало – то в одном месте, то в другом. Приглядевшись, Николай понял, что это река, мелькающая в просвете между отрогами холма и группами деревьев. В сочетании с твёрдым уже осознанием того, что в самом центре лежащего перед ними тёмного пятна лежит насквозь знакомое село, этого вполне хватило, чтобы сориентироваться. «Гиви» не торопил, молча лёжа рядом.
Судя по всему, холм, на котором они залегли, находился как раз напротив того склона, по которому они поднимались, когда переносили тело умершего Алексея. Выходит, после десантирования они шли совсем не с той стороны, откуда вылетели и куда он с Шалвой в свое время бежал, а с совершенно противоположной. Восстановить все переходы и зигзаги за последнюю пару часов Николай не смог бы, но это и не имело никакого значения. Важным было лишь то, что сейчас лежало впереди, – и то, с какой стороны это можно было укусить.
– Метрах в пятидесяти правее должна быть промоина, она чуть ли не к самой турбазе спускается, – произнёс он влево. – Она крутая, камни с песком, но спуститься можно. Дальше я не знаю, но холм там, похоже, чуть понижается. Село лежит чуть левее, а на самой турбазе вряд ли кто может ночью оказаться, там не живёт никто, только дома потихоньку на стройматериалы растаскивают.
«Гиви» сбоку невидимо кивнул.
– На границе остатков турбазы и самого села пара домов вынесена вперёд, – Николай коротко показал рукой направление. – Так что если место выбирать, то лучше или здесь спускаться, или правее.
– Правее, – не раздумывая, спокойным голосом скомандовал «Гиви». Судя по тону, он всё для себя решил уже довольно давно. Впрочем, это могло просто показаться.
Спустившись ещё на метр под гребень, сразу загородивший село и реку, группа короткой и осторожной цепочкой продвинулась ещё на сотню метров правее и снова выползла вверх. Очередная, заросшая поверху кустами промоина пробивала здесь склон почти насквозь, косо уходя вниз, но «Гиви» и вслед за ним остальные лежали здесь ещё минут пять, разглядывая пространство перед собой в прицелы и ночную оптику, которые вроде бы имелись у всех.
Ещё через несколько минут первая пара бесшумно скользнула вниз. После короткого ожидания за головным дозором последовали все остальные – включая самого Николая, вложившего все доступные ему и восстановленные коротким отдыхом ресурсы внимательности в контроль над собственными мышцами, чтобы не оскользнуться на песчаных порожках зигзага промоины. Подобная деталь местности, при всей её малости, обозначалась на спортивных картах специальным знаком, но как такой знак выглядел и как звучал соответствующий ему топографический термин, Николай почему‑то забыл. А через минуту он уже забыл и то, зачем ему в голову пришёл такой дурацкий в подобной ситуации вопрос.
Спуск занял больше времени, чем он мог предположить, потому что холм, как оказалось, где‑то на трети высоты имел уступ, от которого угол склона становился менее пологим. Хотя двигаться это только помогало, но в одном и том же месте каждый задерживался, используя даже минимальное изменение ритма как лишнюю возможность оглядеться вокруг. Наконец ядро и тыловое охранение группы стянулись вниз, где тень становилась совсем уж непроницаемой. Две передовые пары растворились где‑то впереди ещё до того, как спустился Николай, и он на короткое мгновение испытал приступ растерянности, не понимая, куда двигаться дальше. К счастью, в десятке метров он углядел бесшумно перемещающуюся среди кустов расплывчатую полусогнутую фигуру и пристроился к ней, удерживая дистанцию и стараясь не слишком шуметь. В очередной раз оглянувшись, он не смог увидеть сзади никого, но поскольку возражений против направления его движения не последовало, то он заключил, что пока ничего фатально неправильного он не совершает.
Насколько мог понять не слишком‑то на самом деле хорошо знающий окрестности Биноя «проводник», группа двигалась в направлении строений бывшей турбазы, поставив само село почти точно за ней. Через несколько минут такого движения крадущаяся впереди фигура приостановилась и сделала рукой несколько несложных движений, которые даже полный кретин понял бы как приказание приблизиться. Судя по всему, его всё же контролировали. Дальше они шли почти рядом. Иногда, оглядываясь назад, бывший студент, а ныне «Курсант», видел ещё несколько растянувшихся короткой косой цепочкой теней – но каждый раз не был до конца уверен, кажется это ему или нет. Рельеф здесь был сложный, и никаких особых проблем с укрытием у специалистов не должно было возникнуть.
Из темноты начали выплывать разбитые остовы домиков, лет десять назад, вероятно, бывших жильём туристов, приехавших полазать по местным горам. Короткая улочка, как можно было судить по торчащим из фундаментов осколкам досок, имела в длину полсотни метров, а потом разделялась надвое.
– Пятьдесят‑шестьдясят метров до населённых домов. Тех, что на отшибе… – произнёс Николай, на несколько секунд почти вплотную приблизившись к «Гиви», перемещающемуся в таком же равномерном темпе. Тот, не обернувшись, только кивнул и тут же скользнул вперёд, даже не слишком обратив внимание на сказанное. Это не слишком вязалось с навешенным на Николая статусом «проводника», но что уж поделаешь.
Неслышимо для него один из разведчиков поскрёб ногтем микрофон своего «Стандарта», и за минуту или две к источнику сигнала, расположившемуся в глухой тени неплохо сохранившегося дома, стянулось человек пять. Остальных вертящий в разные стороны головой Николай не разглядел и решил, что они остались впереди. Последовал короткий обмен жестами, затем радист снял с плеча свой ящик, похожий на гробик для кошки, и после коротких, невидимых в темноте манипуляций с переключателями воткнул в ухо наушник. Николай ожидал какого‑нибудь классического «Первый‑первый, я второй» и был почти разочарован, когда дело ограничилось лишь парой нажатий на тангенту и удовлетворённым кивком. Ладно, в конце концов, им действительно виднее, что и как делать. Просто вертятся в голове дилетантские стереотипы – слишком уж живучая вещь.
Именно об этом Николай и размышлял, на секунду отключившись от окружающего, когда его, не слишком церемонясь, чуть ли не за ворот оттащили на пару метров назад. «Гиви», только что бывший совсем рядом, опять куда‑то делся, и, обернувшись, Николай увидел вместо него не слишком до этого приближавшегося бойца с винтовкой – высокого, сухощавого и скуластого, как многие жители Среднерусской возвышенности. На долю секунды бывший студент приоткрыл рот для вопроса, но тут же немедленно и почти без паузы его закрыл, – выражение на лице снайпера, различимое даже при скудном освещении, не слишком располагало к глупым вопросам, которые только и можно было ожидать от «чайника».
Боец был напряжён и собран, явно готовый к резким изменениям ситуации, и, нутром воспринявший подобную вводную за ролевую модель на данную секунду, Николай почти точно скопировал его позу – тело выпрямлено в приседании на одно колено, пальцы полусогнутой ноги отогнуты назад «на упор». В танцах такое, кажется, называют «живой ступнёй», а то, как это называется в мордобое, он забыл уже слишком давно. За неимением оружия, руки Николай расположил на лямках разгрузки, чтобы помочь себе удержать равновесие, если потребуется вскочить и бежать. В следующие минуты бойцы федерального спецназа несколько раз поменяли позиции, без явного смысла передвигаясь на 10‑15 метров то вперёд, то назад. Твердо осознавая себя «чайником», Николай всё же постепенно начал чувствовать всё большее и большее недоумение. Все же ему хватило сообразительности не дёргаться, а просто молча сидеть на одном месте, ожидая развития событий и по мере возможности наблюдая за происходящим. В глаза бросились столбики пара, поднимающиеся от масок снайпера и остальных. Холодало, видимо, прямо на глазах. Сентябрь. Какое же сейчас число?…
– За мной! – тихо скомандовали сбоку. Николай пристроился за плечом тени в камуфляже, наконец‑то хоть каким‑то краем вписавшись в происходящее. Отойдя осторожным, приседающим шагом, на те же самые пятнадцать или двадцать метров, причём в ту же сторону, откуда они все пришли десятью минутами ранее, несколько бойцов по одному начали забираться в разрушенный оконный проём почти до половины снесённого дома. Естественным движением он последовал за ними, оказавшись самым последним – остальные куда‑то делись. Бывший дом был расположен интересно – первым назад от углового, разделяющего пересекающиеся улицы, чуть ближе к холмам и чуть дальше от тех домов, где уже жили люди. Чуть дальше от ребят.
«Гиви» был уже внутри, присев на шаг в сторону от зияющего кариозным зубом в разбитых и зазубренных стенах проёма окна. Николай присел рядом.
– Ты как? – спросили его.
– Ничего. Жду.
Объяснять, что он ждёт, бывший студент не стал – это и так было ясно. Видимо, «Гиви» с этим был согласен, поскольку переспрашивать не стал, а потребовал показать, как именно идти к дому Усама и к дому, где гулял Андарбек с собачкой. Воодушевлённый Николай показал и рассказал, перечислив все повороты и проходы, – это наконец‑то было именно то, за чем он сюда пришёл. «Гиви» на этом не успокоился, а потребовал проложить ещё один маршрут, для подхода со стороны реки. Николай только кивнул и, подумав с полминуты, объяснил, как, по его мнению, стоило двигаться при таком раскладе. Закончил он, чуть ли не высунувшись в окно и помогая себе жестами. «Гиви», видимо, то ли прикидывал про себя альтернативные маршруты, то ли собирался идти туда по одной стороне села, а возвращаться по другой.
– Ладно, – сказал он через несколько секунд тишины, когда выдохшийся Николай пытался придумать, чем он ещё может помочь. – Переходим в угловой дом, и ты сидишь там – тихо и спокойно, пока мы не вернёмся. Понятно?
Понятно было не очень. Проверка, что ли? В свете того, что сказал в своё время Шалва, для «москвичей» это, возможно, имело какой‑то смысл. Оставят одного и посмотрят, что он будет делать…
– Вперёд, и тихо…
В этот раз он снова оказался не то последним, не то предпоследним, и через минуту залёг под подоконником того дома, куда одна за другой скользнули две тени. Зайти в этот раз им удалось почти по‑человечески, через пустой дверной проём, прошуршав осыпающимся штукатурным мусором. Остальные, двигаясь короткими и быстрыми шагами, тут же ушли вперёд, в сторону села, где густо стояли дома. В доме с Николаем остались пулемётчик и радист. Последний отогнал его от подоконника, жестом указав на глухую стену, где Николай и уселся, вытянув ноги. Ранец он снял с наслаждением, уложив на него ноющие ноги. Тяжесть ранца уже успела к этому времени изрядно ему поднадоесть, а смысла сидеть с оттягивающим назад весом, к тому же не дающим нормально прислониться к стене, Николай не видел.
Пулемётчик занял позицию в углу, поглядывая попеременно в оба окна. Радист, погремев и пощёлкав чем‑то металлическим, тоже затих, накрытый тенью. В тишине прошло несколько длинных минут. Снаружи доносились нормальные тихие шорохи и звуки – в сотне метров журчала и пофыркивала река, шелестели ветви буйно и бестолково растущих деревьев, вдалеке почти неразличимо хлопала крыльями и орала какая‑то птица. Пытаясь не напрягаться и использовать передышку для хотя бы физического отдыха, Николай вытянул сначала одну ногу, потом другую. Движения, несмотря на обилие мусора на полу, вышли бесшумными, и это стало маленькой приятной деталью в окружающей обстановке. Вздохнув про себя, он с благодарностью подумал о том, что даже бесполезное в сложившейся ситуации гуманитарное образование имеет какие‑то положительные моменты. Теоретические принципы основ управления собственной психикой он, к примеру, когда‑то изучал, хоть и мельком, и игнорировать их было бы глупо. Из старого опыта Николай знал, что даже самое гадкое настроение можно «перебить», если насильно заставить себя несколько минут улыбаться, хотя бы просто механически. Волнение перед спортивным стартом или экзаменом он, бывало, успокаивал, произнося про себя букву «У» и представляя, как она проваливается из‑под языка и под подбородок. Звучит это по‑идиотски, но что уж поделаешь, если такое упражнение работает и с «бабочкой в желудке», как спортсмены называют предстартовый мандраж, помогает справляться на ура. Так и сейчас – стоит заставить мышцы собственного лица придать ему расслабленное и туповатое выражение, как постепенно начнут расслабляться мышцы всего тела, пропитываясь кислородом и остывая. В разбитом доме слишком темно, и никто всё равно не видит его глупого вида.
Названный дедом‑моряком в честь крейсера, прославившегося почти за три четверти века до его рождения, Николай‑Аскольд знал, что выглядит сейчас совсем не героически – даже осознавая вторым или третьим планом после страха и напряжения антураж всей мужественности своей роли в происходящем. Слишком худ, слишком помят въевшейся в тело усталостью, слишком криво лежат под пропитанной потом шапкой постриженные местным умельцем волосы. Во время бритья утром со щеки в зеркало заглянул торчащий прыщ, которого у героя‑спасителя, проникшего с боевыми друзьями во вражеское логово, тоже никак не должно быть. Хорошо хоть подаренным ему каким‑то добряком жутким одеколоном «Диско 2» пользоваться Николай в последние дни перестал. Неделю назад яркий, въедающийся чуть ли не в пазухи аромат радовал, как что‑то редкое, чем можно наслаждаться, осознавая свою обделённость им в недавнем прошлом. Потом это стало раздражать. Выходит, к лучшему – учитывая, что в противном случае вонючий запах разносился бы по окрестностям, заставляя выть, раскачиваться и исполнять мантры не только местных собак, но даже, наверное, котов. Ну и хрен с ним…
Бесшумно вздохнув, Николай поднял голову, разглядывая мигающую через разрыв в облачной дымке звезду в прорехе пробитого потолка. Крыши у дома не было, но перекрытия частично сохранились, обвисая вниз лохмотьями гипсокартона и закрученными лоскутами водоэмульсионки. Так было во многих других домиках бывшей турбазы, в которых ему доводилось бывать, так, наверное, было и в этом. По аналогии с уже виденным, мозг легко достраивал картину, добавляя недостающие и невидимые детали. Когда‑то потолок здесь был белым, а чтобы поглядеть на звёзды, надо было выйти на улицу или открыть окно. Летом на турбазу, наверное, приезжали группы туристов – лазали по холмам и горам, ели черешню и шашлыки, разглядывали древние жилые башни, ходили в краеведческие музеи. Местные жители, даже деревенские – те, кто не работал на нефтяных вышках или в городах, – имели работу и тоже жили вполне по‑человечески. Наверняка уж не хуже других нормальных жителей почти любой провинции огромной страны в её «годы застоя». Зачем им нужно было менять всё это на разруху и бардак? Понятно, что «нормальному», в его понимании, человеку это нравиться не может. И так же понятно, что никто из тех, кто за десять лет превратил цветущий, пропитанный ветром и горным воздухом край в дымящееся кладбище, этого самого «нормального» человека никогда не спрашивал и не спросит. А вот для них самих удовольствие безнаказанно грабить и насиловать «русских ублюдков» вполне компенсирует всё остальное. Да и те, кто такую точку зрения не разделяет, уже не считаются для них «своими». Дескать, настоящий мужчина не спрашивает и не терзается сомнениями. Если, конечно, он настоящий мужчина…
Стройная такая теория получилась. Николай даже усмехнулся своим мыслям ‑пулемётчик в дальнем углу шевельнулся на этот звук и снова затих. Правда, в эту теорию не укладывалось то, что наличие даже в относительно мирном и спокойном селе десятка с лишним русских рабов вполне устраивало всех его жителей. Забавно было бы посмотреть на какого‑нибудь европейца, подвинутого на правах «маленьких и гордых народов», попади он в такую ситуацию, в какую попали они. Но это вряд ли удастся… Местные жители всё же глупостью не отличаются, искренне верящих им наивных идиотов, убеждённо блеющих про то, что «четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо» (то есть «режь русских – защищай право на самоопределение»), они не тронут. Ну, а других после убийства несчастных медсестёр из Красного Креста в этом краю почти нет.
Время шло и шло, удобная сначала поза сперва стала просто казаться неловкой, потом отдохнувшие мускулы начали ныть, требуя какого‑нибудь движения. Форменная одежда спецназа оказалось достаточно тёплой – или, возможно, немного отъевшийся организм теперь перерабатывал только‑только начавший вновь образовываться подкожный жир в энергию даже без помощи мышц. Несмотря на поднимающиеся от прикрытых маской ноздрей полупрозрачные струйки белого водяного пара, большого холода Николай сейчас не чувствовал. Неприятным было снова нарастающее в воздухе напряжение, и ещё более неприятным было то, что теперь происходящее он понимал ещё меньше. В голову вползла гадкая мысль, что даже приход «москвичей» в это проклятое село может оказаться просто дополнительным уровнем какой‑то многоходовой комбинации, призванной вернуть его обратно. Глупость, конечно, не настолько уж он важная птица, но вот не удаётся такую мысль выкинуть из головы – и всё, мучайся теперь.
Напрягая глаза, Николай попытался разглядеть лицо всё так же спокойно и почти неподвижно сидящего под окном «специалиста» с пулемётом. За окном стало чуточку, на какие‑то микролюмены светлее, и привыкшая к темноте сетчатка послушно дорисовала ему несколько серых штрихов. Пулемётчик был спокоен и задумчив, как бронзовый Ломоносов у здания Двенадцати Коллегий. Радиста же в тени не было видно совсем, равно как и не слышно, и в другое время могло бы показаться, что он просто спит. Сейчас, впрочем, вряд ли…
– Терпение, чайник, терпение… – молча сказал «Курсант» самому себе. На последнем слоге ему показалось, что изо рта вылетел сип, – но и он, видимо, оказался настолько тихим, что не сумел преодолеть считанных метров до ближайших двух пар ушей. Странно, но слышимость была неплохая, даже под закрывающей уши шерстяной тканью и натянутым от холода капюшоном куртки.
Стараясь отвлечься от посторонних мыслей, в том числе и о том, как, какими извращенческими методами спецназовцев могут натренировать быть такими терпеливыми, Николай начал размышлять о суточных ритмах и разных проистекающих из них физиологических тонкостях. Кого, к примеру, в данной ограниченной области суши может интересовать, что пик биосинтеза мелатонина у человека приходится на четыре часа ночи? А вот тем не менее… Среди всяких других интересных последствий это приводит к повышению остроты сумеречного зрения и снижению чувствительности к боли. Так что в данном случае современная наука вступает в полное согласие с опытом поколений подвинутых на самопознании кланов японских ниндзя, представители которых безуспешно ползали по стенам замка сатрапа Хидэёси с целью вручения ему «чёрной метки». Интересно, много ли осталось до четырёх часов? Пусть даже приблизительно?
– Ц‑с… – негромко раздалось вдалеке. Непонятный звук, как будто камешек щёлкнул. Спецназовец у окна не то что бы встрепенулся, но бесшумно поменял позу, изменив положение густой вытянутой тени в руках. Радист у дальней стены поучаствовал в буйстве звуков, щёлкнув чем‑то металлическим – вероятно, предохранителем автомата. Похоже, приехали. Типа, «здравствуйте, девочки!»… Николай подобрался и, за неимением в руках ничего, способного представлять угрозу хоть для кого‑то, аккуратно пересел с задницы на корточки, приготовившись не то прыгать в то окно, которое останется свободным, не то нащупывать половинку кирпича и бить по роже, кого укажут.
Только после этого‑до Николая дошло, что тональные сигналы, которыми по рации обмениваются члены группы, остаются неслышимы для него. И словно подтверждая столь умную для гражданского человека мысль, пулемётчик неожиданно и чётко клацнул ногтем по микрофону – аж три раза, один за другим. Через несколько секунд после обмена сигналами в зияющий темнотой дверной проём, аккуратно переступая через наваленный мусор, пролезла фигура в чуть более светлом, чем окружающий мрак, камуфляже федерального спецназа. За ней последовали ещё несколько таких же, потом что‑то совсем уж белое. Последним был «Гиви». Сердце у Николая застучало, как молоток шахтёра‑стахановца в процессе трудового оргазма. Белым телом был почему‑то почти совершенно голый Усам.

Четырнадцать

Все люди, конечно, разные. В мире есть масса личностей, которые, будучи раздеты, чувствуют себя в окружении одетых вполне комфортно. Некоторые из них даже делают из этого профессию – или, по крайней мере, хобби. С другой стороны, если любому случайно выбранному человеку выбить посреди ночи дверь, выдернуть его из тёплой постели в одних семейных трусах и протащить сквозь ночь по каким‑то закоулкам, то это ему наверняка не понравится.
Усам вёл себя тихо – насколько Николай, присевший у подоконника в напряжённой позе, мог ощущать спиной. В десятке сантиметров от его правой руки стоял прислонённый к стеночке короткоствольный автомат, окончательно делавший его почти неотличимым от остальных бойцов. Ростом бог Николая не обидел, а худоба в темноте и под курткой особенно в глаза не бросалась. Разгрузка была снята и положена теперь под бедро, капюшон затенял и без того закрытое ветрозащитной маской лицо – можно было не сомневаться, что валяющийся сейчас на противоположной стороне разбитой комнаты «завхоз» местных поселян его не узнал. А жаль. Николай уже успел по нему соскучиться и желал бы пережить взаимную радость встречи. Руки у чеченца были стянуты за спиной, рот, насколько «Курсант» смог увидеть, прежде чем отвернулся, был чем‑то заткнут. Дышал Усам тихо, как мышь. Что было совершенно объяснимо, потому что при последней попытке пошевелиться, приведшей к мини‑оползню впившегося в тело штукатурного мусора, он получил небрежный пинок шнурованным ботинком в бок. Наверняка спецназовец не собирался бить сильно, сломанное ребро со всеми его медицинскими последствиями резко обесценило бы шкуру Усама, за чем бы он ни понадобился «москвичам» живым, но звук удара был знатный, продолженный приглушенным хрюканьем. Как Николай предположил про себя, смысл той команды, которую он получил через секунду после затаскивания белого тела в открытую ветрам на три стороны комнату, был продуман заранее.
– Новик, на фишку к окну. Слава, наружу на угол, – спокойным и твёрдым голосом приказал командир группы, сопроводив слова соответствующими жестами, первый из которых был обращён как раз к застывшему в разглядывании пленного Николаю.
С тех пор прошло минут пять, и почти всё это время награждённый родителями экзотическим для нашего века именем студент мысленно качал головой. Произнесенное удивительно к месту, это всё равно звучало почти каламбуром. С одной стороны, «новик» означало «молодой служилый боярин», а с другой – прославившийся почти сто лет назад и навечно крейсер «Новик» был напарником того самого «Аскольда» по всем без исключения предприятиям обороны Порт‑Артура, почти до самой своей гибели, которую он принял уже в одиночку… Прадед Аскольда‑Николая, порт‑артуровский пехотинец, наверняка видывал их обоих, когда огоньки выстрелов перебегали по бортам крейсеров, исторгая снаряды, уносящиеся в сторону втекающих в ущелья цепей японской пехоты. Наверное, это деда и вдохновило в своё время. Если, опять же, забыть о том, что в проклятом Таллинском переходе, который тому же деду повезло чудом, сменив одну за другой три палубы, пережить, погиб второй «Новик». Всё‑таки как причудливо тасуется колода… В мире нет или почти нет ни одного события, которое не цеплялось бы ниточками невидимых связей за другие. Даже через два поколения, через три. Лишь бы помнили.
Николая тронули за плечо.
– Посмотри тихонько и очень осторожно, из тени. Внимательно. Это он?
Сказавший был одним из уходивших с «Гиви» – крепкий, плавный и точный в движениях спецназовец, имени которого уловить ему не удалось ни разу.
Выждав секунду, чтобы определить про себя последовательность внешне естественных действий, «Курсант» обернулся. Кто‑то из москвичей, приподняв Усама в сидячую позу, колдовал над его руками, в то время как «Гиви» подсвечивал спереди слабеньким бледно‑жёлтым фонариком. Если придираться, то было понятно, что подсвечивать лицо якобы в помощь находящемуся за спиной глупо, но вряд ли связанный, с перекошенным лицом жующий тряпку кавказец мог сейчас что‑то анализировать. Николай слишком хорошо помнил в сходной ситуации себя.
Вообще‑то Усама он узнал с самой первой минуты, ещё с бледного пятна, втаскиваемого в темноту, но сейчас добросовестно разглядывал сидящего, наклонив голову по‑бычьи, чтобы ещё больше затенить себя, и заворачивая глаза чуть не под брови. Сомнений не было никаких. «Здравствуй, дружок! Хочешь, я расскажу тебе сказку?» Николай представил себе, как он с выражением произносит сейчас эту фразу, и ему неожиданно стало настолько смешно, что он едва удержался от пусть
и сдавленного, но хмыканья. Фонарик за это время бесшумно погас, и темнота навалилась гуще. Он снова отвернулся.
– Ну? Он? Ничего мы не напутали?
Боец присел у подоконника совсем рядом – голос его был тих, но достаточно выразителен. Ему явно не хотелось, чтобы притащенный оказался кем‑то, кроме Усама. Непонятно, почему тогда при этом нежелании Николая, во‑первых, не взяли с собой, а во‑вторых, если уж притащили связанного клиента сюда, то ждали столько времени, прежде чем задать вопрос.
– Он… – бывший студент, так и не уверенный до конца в «настоящести» своего статуса проводника в этих чёртовых краях, решил всё же не выпендриваться и, задавив внутри некстати ползущую на язык смешинку, ответил коротко и тихо, как от него и требовалось. На расстоянии уже хотя бы полуметра такой голос не слышно, только неразборчивые интонации.
– Это Усам на сто процентов. Тот самый «хозяйственник», который в автобусе, с подполковником, с Биг Маззи и так далее. Это он.
Спецназовец, даже не кивнув и не добавив ни единого слова в качестве комментария, встал и скользнул в темноту. Интересно он двигался – как будто на мгновение фиксировал позу после каждого комплекса даже самых обычных движений. Снова пошло время. Отдыхая, Николай положил подбородок на ладони, упёртые в обломанную доску, бывшую когда‑то подоконником. В сантиметрах от обдуваемого прохладным ночным ветром лица прозвенел комар, ушедший в темноту. После пары разворотов на самой границе слышимости он вернулся и начал выписывать круги чуть ли не перед носом, явно нацеливаясь поужинать. Видно его не было, и это почему‑то Николая порадовало – по крайней мере, с этой стороны горизонта небо светлеть пока не собиралось.
Сзади прошуршали осторожные, мягкие шаги, за ними другие. Захотелось обернуться, но «Гиви» такой команды пока не давал. Приходилось опять ждать, слушая комара, который вместо того, чтобы сесть и наконец‑то нормально пожрать, развлекался едва ли не высшим пилотажем. Одновременно Николай более или менее расслабленно разглядывал подходы к дому с тех направлений, которые просматривались из окна.
– Новик, – тихо сказали сзади ещё через минуту. – Мы уходим за твоими ребятами. С тобой остаются аж трое, но тебе, – говоривший ещё более приглушил голос. – В общем, оружия не даём. Ты понимаешь, наверное…
Пришлось кивнуть.
– Этот клиент, – «Гиви» показал движением подбородка через плечо на лежащего Усама, – пускай отдыхает пока, он здесь сейчас самый важный после меня. Если на вас нападут – по мере сил помогай ребятам, а потом делай ноги, тебе не впервой. Его не трогай. Понял?
Николай кивнул ещё раз. Чего уж тут непонятного. Кроме того, что чеченца вытащили из кровати в первую очередь, – и только потом собрались идти за теми студентами, за которыми они сюда якобы и пришли. При этом оставив половину группы для охраны этого самого Усама. Неужели он такая уж ценность, что перевешивает всё остальное, за чем ФСБ России в лице лучших своих представителей наконец‑то явилась в это село? И по каким именно высоким соображениям с ним нельзя было поздороваться?
– До встречи. – Командир спецназовцев мягко развернулся и, задержавшись на долю секунды у двери, скользнул наружу. За ним последовал ещё один боец, и в комнате снова стало почти пусто. Те же радист и пулемётчик – плюс, наверное, тот сапёр по имени Слава, которому «Гиви» приказал охранять их снаружи. Как именно – бог его знает. Ему виднее.
Комар куда‑то делся, и дальше было уже почти привычное ожидание, подогреваемое мыслью о том, что ребятам до свободы остались уже считанные минуты. И ещё на одну‑две минуты меньше осталось Андарбеку до того момента, когда его научат, в чём именно состоит разница между мальчишкой и мужчиной. Те, кто полагают, что эта разница заключается всего лишь в потере девственности, себя мужчинами, видимо, пока не осознали. Николай был глубоко убеждён, что мужчина отличается от мальчика тем, что готов и способен отвечать за свои поступки. Отсюда и такой разброс: мужчина в восемнадцать лет или безответственный сопляк в тридцать пять. Всякое бывает.
Усам продолжал лежать под стеночкой – вероятно, погруженный в собственные мысли. Этот отвечать за себя явно был готов. Николаю не надо было долго гадать и складывать дважды два, чтобы дойти до мысли, что во всей этой героической операции спецназа именно Усам и был главной целью. В полном соответствии с интересом, проявленным «москвичами» в последние дни перед акцией. Те слова, что ему говорили перед выходом – об освобождении несчастных лопухов‑студентов как святой цели для всего русского Спецназа с большой буквы – похоже, почти ничего не значили. Просто лакировка. Или действительно значили то, что было написано напротив них в словарях – если студентов сейчас приведут.
Попавший по воле случая в эти края такой же лопух‑студент и понятия не имел, что смутные, смазанные мысли, ворочавшиеся в его голове, весьма точно отражают происходящее. Даже с блеском выполнив первую часть основной задачи, то есть изъятие живого «бобра» из тёплой постели, спецназовцы вполне осознавали, что до того момента, когда операцию можно будет считать завершённой, остаётся слишком много этапов. Командир группы понимал, что, после некоторых колебаний решившись на выполнение дополнительной задачи, то есть попытку освобождения студентов, он проявил некоторый даже авантюризм.
Писанные кровью законы войны за линией фронта приказывали уходить немедленно после достижения основного результата. Чистое десантирование, переход, скрытный выход к объекту – всё это удавалось далеко не каждый раз. Случалось, что натасканные и готовые вроде бы ко всему группы спецназа на самых первых минутах и часах тщательно подготовленных, «вылизанных» операций напарывались на заранее изготовленные засады, на шальные, без системы поставленные мины, и им приходилось уходить в сторону, по горам, огрызаясь огнём и вытаскивая на себе раненых и убитых. Чистый и тихий выход к цели и следующее за ним бесшумное, без стрельбы и даже без снятия секретов, изъятие, в данном случае, секретоносителя подгруппой захвата всегда было идеалом работы, к которому каждый раз стремились и которого так часто приходилось лишаться, умываясь потом и кровью. «Сделал дело – слезай с тела» – гласила расхожая фраза, подходящая к данной ситуации на все сто процентов. Будучи ещё курсантом, Вадим совершил один из настоящих боевых выходов в составе группы, в которой был боец по прозвищу «Тело». Огромный, двухметрового роста гандболист и дзюдоист своего прозвища не стеснялся совершенно и всякие прибаутки и шутки с его использованием произносил регулярно. И большая часть из них вбивала в курсанта основную мораль спецназа: с тела надо слезать вовремя. Когда дело сделано, надо уходить – ощетинившись стволами, очень быстро и, по возможности, так же тихо, как пришли. Когда уже офицером Вадим встретил повзрослевшего на пять лет и один просвет на погонах «Тело» в одном из штабов, прозвище у того было уже другое. «Кидзуа‑то» (Рубец от раны (яп.). Грустное прозвище. Печальное. Чисто уходить удавалось не всем и не всегда…
Но при всём при этом, как бы ему ни хотелось бежать сейчас по горам, в ту точку, где изготавливалась к бою группа прикрытия, – шкафообразные зверюги, десантники‑штурмовики с тяжёлым оружием и боеприпасами, которых хватит на три Биноя, сделать этого Вадим не смог. В глубине души он так и не был до конца уверен, что Москва вскрыла ситуацию безошибочно и «подполковник» действительно имеет отношение к волгоградским диверсантам. Да, ему приказали, и приказали так, что любое отклонение от короткого «Есть! Разрешите выполнять?» было бы кощунством, и свою работу он делает. Проводник подтвердил, что ошибки нет и взятый «бобёр» – действительно тот самый Усам, который «подполковника» знает. Значит, теперь надо этого Усама быстро и с максимально возможными мерами безопасности доставить в то место, где ему станет совершенно ясно, что если он не захочет сразу, точно и во всех подробностях описать выходы на предателя, то это будет самой большой ошибкой в его жизни после собственно рождения. Что даже сейчас надменно‑гордый и злобно зыркающий вокруг чеченец расскажет все без утайки, Вадим не сомневался – слишком многое он в жизни повидал. Ну, а остальное будет уже не его заботой.
Но всё же, всё же… Знать, что запертые в вонючем зиндане студенты, до которых остались какие‑то сотни метров, останутся здесь ещё, пусть даже на считанные дни, до следующего раза, и после этого уйти… Сильными, умелыми, с невыгоревшей смазкой в оружии, с чистыми лезвиями ножей – уйти назад, таща за собой того самого парня, что сумел выбраться отсюда. Дошедшего с другом до своих – через трупы и сползающую шкуру собственного характера, для того чтобы РАССКАЗАТЬ. Вадим не простил бы этого сам себе Как бы пошло это не звучало, растиражированное киноэкраном, по если есть хоть один шанс помочь, то русские своих на войне не бросают. На том стояла и стоять будет Русская земля.
Втянувшись в ожидание, Николай ещё не успел в сотый раз приказать самому себе не дёргаться и твердо изображать невозмутимость и спокойствие, чтобы казаться хотя бы со стороны похожим на застывших в тени неподвижных спецназовцев, когда ушедшие в темноту уже вернулись.
– Подъём. Уходим.
После короткого обмена теми же клацающими звуками ногтями по микрофонам командир группы на мгновение просунулся в дверь, оглядел находящихся в домике и, бросив буквально несколько слов, снова исчез. Радист и пулемётчик, уже поднявшиеся со своих мест, стеклись к той стене, где беспокойно заворочалось стянутое тело пленника, парой коротких рывков поставили его сначала на колени, а потом на ноги. Усама пошатывало, и ему дали несколько секунд постоять, переминаясь с одной ноги на другую, прежде чем не слишком любезно потащили наружу – через то место, где когда‑то была дверь.
Николай остался позади и последовал за всеми после короткой паузы, которую использовал, чтобы осознать, что при таком положении относительно остальных его фигура не будет бросаться в глаза отсутствием оружия. Ранец он прилаживал уже на ходу, стараясь тщательно глядеть под ноги и по сторонам. Впрочем, уже через какие‑то секунды рядом непонятно откуда возникла серая фигура, и стало ясно, что даже сейчас его просто так без присмотра не оставят. Ну и слава богу – окружающая действительность к одиночеству не располагала. Позади, в Биное, постепенно удалявшемся от короткой узловатой цепочки спецназовцев, разбавленных им самим и Усамом, было тихо и темно, но кто его знает… Не всех же местных бойцов успели перерезать «москвичи» за эти короткие минуты. Анзора, например. И Турпала. И вообще, студенты‑то где?
Бывший бригадир попытался, насколько хватало зрения во всё ещё почти полной темноте, пересчитать двигающихся, но бросил это занятие буквально через секунды, мысленно пожав плечами. Как обычно, оставалось ждать, пока умные дяди решат рассказать тебе то, что сочтут нужным. На обвившего сердце червяка, запускающего зубы в мясо миокарда в любую секунду, когда Николаю нечего было делать и никуда не надо было тащить вновь на глазах тяжелеющий ранец с пулемётными лентами, им явно было наплевать.
Первые несколько минут они двигались быстрым и осторожным шагом. Потом, уже за последними домиками, знакомыми по маршруту сюда, один за другим бойцы перешли на короткий лёгкий бег. Мелькающую впереди спотыкавшуюся фигуру пленника, белевшую голыми ногами, явно подбадривали, заставляя дёргаться вперёд в секундном ускорении. Николай по какой‑то причине предполагал, что вверх на холм подниматься они будут по той же расщелине, по которой вышли к селу, но «Гиви» предпочёл уйти на полтораста метров дальше, к тому самому оврагу, на который он указал ему пару часов назад.
Перед подъёмом основная часть группы несколько скучилась – дожидаясь, пока головной дозор выберется на гребень, и это позволило бывшему бригадиру окончательно убедиться в том, что ни одним студентом в пределах прямой видимости и не пахнет.
– Чотто матте кудасай… (Подожди немного, пожалуйста (яп.).

– мягко произнёс он в замершую под чернеющим густотой веток кустом спину «Гиви». Как и положено, без интонаций. И, как Николай и надеялся, это сработало. Было понятно, что на просто и прямо заданный вопрос, в наблюдающейся вокруг обстановке последует такое же прямое и логичное посылание куда подальше, поэтому озабоченного ситуацией командира группы следовало «зацепить». Приём, быть может, был и не очень красивый, – но, во всяком случае, тонкий, а разные мелкие детали и оговорки заставляли предположить, что с «Гиви» он может сработать. Тот, судя по всем этим оговоркам, японский знал явно лучше самого Николая и на ненормальную в данной обстановке, нацеленную именно на него фразу мог среагировать так, как требуется.
Повезло. «Гиви» понял намёк и приостановился – впрочем, не отрывая взгляда от невидимых в темноте, но достаточно шумно сыплющихся по песчаной нитке овражного русла камешков.
– Что произошло? Почему не вышло – остальных? Уведённый метров на десять вперёд, Усам вряд ли мог их услышать, но Николай всё равно предпочёл говорить покороче, понимая, что его могут в любую секунду оборвать. Собственно, он и не сомневался почти, что так оно сейчас и случится.
– Там пусто, – «Гиви» коротко мотнул головой, всё‑таки удостоив его одним взглядом. – Вообще ни одного человека. Ворота заперты, ни собаки, ни часового во дворе нет, а внутри пусто – и в доме, и в подвале. Только вонь стоит. А времени нет…
Он двинулся было вперёд, но поражённый сказанным Николай тронул его за локоть.
– И что дальше?
Вопрос был глупый. Более того, он просто напрашивался на то, что спрошенный огрызнётся, вырвет руку и быстро полезет вверх по склону, фиксируя взгляд на белеющих икрах пленного «завхоза», уже утаскиваемого наверх. Даже странно, что командир спецназовцев именно так и не поступил. Вместо этого «Гиви» вздохнул и покачал головой, явно не зная, как ответить. Николай ждал, осознавая, что каким‑то образом заставил командира элитной группы спецназначения испытывать неловкость. Тот помолчал, посмотрел вперёд и вверх, снова вздохнул. Усама уже совсем уволокли из поля зрения, так и не произведя ни одного звука, за исключением вполне естественных шорохов катящихся в темноте камней и осыпающихся струек песка, а «Гиви» продолжал молчать.
Ну‑ну. Считающий себя кое‑что уже повидавшим в жизни, Николай полагал свои нервы достаточно крепкими, чтобы не начинать суетиться, – но долго такое безмолвное зависание продолжаться в любом случае не могло. Еще секунд через двадцать «Гиви» просто полез вперёд. Поняв, что данный узелок ситуации закончен, и удовлетворившись, за неимением ответа, молчанием, Николай начал карабкаться за ним.
Подъём в гору не был особо труден, если не считать сильно мешавшего двигаться требования к самому себе дышать бесшумно. Ранец чуть перевешивал назад, но лямки после марша и всех перебежек оказались пригнаны настолько удачно, что баланс почти не страдал. Через пару минут, бесшумно задыхаясь, Николай вылез на кромку террасы и обнаружил там ожидавшего его спецназовца. Это был, наверное, первый за всю ночь случай, когда его оставили одного хотя бы на пару минут. Ну да что от того пользы…
Короткая цепочка еле заметных силуэтов уходила в темноту. В данную секунду спецназ делал то, что он должен был сделать почти двадцать минут назад – покидал район успешно проведённой операции, двигаясь в сторону группы прикрытия и площадок эвакуации. Пусть командир и рискнул, отдав половине группы приказ ждать и готовиться защищать добытого «бобра» даже ценой собственной жизни в таком дрянном месте, каким являлся полуразрушенный туристский домик, но на то он и командир. Не вышло – значит, не судьба, будет другой день, а основную задачу никто не отменял. Информацию от «бобра» ждут в Волгограде и в Москве. Но как же всё это плохо. Отвратительно.
Шедший в ядре строя Вадим мучился и сам удивлялся своим мучениям. Он столько всего самого разного видел в жизни, что не думал, что что‑то ещё вообще способно его тронуть настолько сильно. Молчащий студент шёл в десятке метров сзади, контролируемый одним из их группы – уже больше по привычке, чем по необходимости. Вадим не хотел бы быть сейчас в его шкуре, но в том‑то и проблема, что шкура у него своя собственная. В спецназе всегда считалось, что в слове ЗАДАЧА минускулов нет и быть не может, что важнее этого вообще не может существовать ничего, что результат оправдывает всё или почти всё. И при всём при этом ему каждую секунду хотелось обернуться через плечо – на оставшееся позади селение. Постарел, что ли? Никогда он подобных мыслей до себя не допускал, да и не представлял даже, что они могут пролезть в голову уходящего на свою сторону офицера‑спецназовца. Человека, который по определению должен каждую секунду зубами вытягивать из окружающей среды информацию, призванную дать ему самому и зависящим от него людям лишний шанс на выживание, когда смерть идёт позади.
– Колено, – тихо сказали сбоку. Снайпер Сергей пропустил мимо себя всю цепочку и пошёл вровень, то ли действительно не заметив, то ли сделав вид, что не заметил на мгновение сотрясшей командира дрожи. То, что в их группе называли «коленом», которое, как Вадим почти с ужасом осознал, он пропустил настолько, что ему пришлось об этом напоминать, являлось одной из гарантий успешного отрыва, его прямой обязанностью как командира. Раздумывать над невероятным, невозможным до сего момента промахом он сейчас не мог – просто не было времени. Передав по цепочке короткое слово, Вадим присел на корточки, уйдя в непроницаемую тень вылезшего почти на гребень куста и пропуская мимо себя хвост колонны. «Курсант» прошагал мимо, не заметив его: то ли настолько глубоко погружённый в собственные мысли, то ли потихоньку отупевший от усталости и напряжения. Высокий парень, чуть сутулый от тяжести ранца и скопившейся в мышцах крови. Так похожий на него самого – много лет назад, на каком‑нибудь из курсов, когда всё было впереди: и жизнь, и успехи, и ордена. И страх за тех, кто доверился твоему опыту и кто не должен заплатить жизнью за твой просчёт.
Через две сотни метров людская цепочка свернула влево, перевалив через гребень в соседнюю долинку. Как следовало из вызубренных карт и профилей, эта долинка тянулась всего на несколько километров к северо‑востоку, а потом постепенно сходила на нет в ложкообразной выемке, среди окружающих зелёный язык пологих холмов. Сам Вадим, дождавшись, пока звуки шагов исчезнут окончательно, не торопясь, прошёл ещё метров тридцать, выбирая позицию поудобнее. Когда он остановился и определил про себя уходящую вниз, перерубающую склон расщелину как то место, где «колено» и состоится, из тени возник Сергей. За секунду сапер оглядел выбранное место хищным взглядом и утвердительно кивнул. Пройдя ещё метров десять, оба остановились, и Сергей снял с плеч разгрузку, добыв из её нутра изогнутую коробку «монки». Мина МОН‑50, лучшая подмога спецназовцу в тылу врага, после собственных ног. 489‑540 готовых убойных элементов в виде пакета стальных шариков, уложенного поверх запрессованного в корпус семисотграммового заряда «пласти‑та‑4». Добрый сапёр Слава наверняка этим не ограничился бы, потратив лишние минуты на устройство полудюжины сюрпризов, но тут был другой случай. Роль «колена» заключалась в том, чтобы отвести удар от ядра группы в той ситуации, когда неизвестно, идёт ли позади погоня. Если она есть, то идущие по их следу будут перешагивать или прыгать через не слишком глубокую, но явно заметную расщелину по одному, потеряв на какие‑то секунды темп и скучившись. Именно для этого и предназначалось «хорошее», в классическом смысле Кастанеды, место. Именно в этот момент шарики из МОНки и должны понестись в сторону идущих, разрывая их на части, разбрасывая в стороны, перемешивая пузырящейся кровью холодную предутреннюю пыль. Тех, кто уцелеет, дожидались их пули.
Снайпер установил мину на четыре тонкие, как у детской игрушки, ножки и присел, выглядывая сквозь прорезь примитивного прицела тропу, по которой они пришли – и по которой должны прийти те, кто двигался за ними, если таковые любители риска нашлись. Окончательно определив направление, по которому должны уйти шарики при подрыве мины, он ввернул запал и присоединил к нему то элементарное устройство, которое должно было почувствовать нажатие кнопки в двадцати метрах позади – в дополнение к стандартному обрывному датчику спереди.
Через несколько минут, ещё раз внимательно оглядев всё вокруг, двое спецназовцев залегли по обеим сторонам тропы, на самой границе видимости в ночной прицел от условной контрольной точки, на которую смотрели теперь их стволы. Разговаривать в секрете им и в голову не пришло, и всё контрольное время каждый потратил на собственные мысли. За следующие десять минут не произошло вообще ничего, не прозвучало ни единого лишнего шороха или постороннего шума, не шуршали камни под ногами быстро идущих людей, не звякало мотающееся при ходьбе железо, не было слышно журчащего перешёптывания, которым обычно сопровождается передвижение группы не самых профессиональных бойцов ночью.
Ну, как говорится, не больно‑то и хотелось. Последние пару минут по часам Вадим с живым вниманием обследовал местность во все стороны вокруг их временной лёжки, также не найдя ничего интересного. Всё. Точно так же молча оба бойца встали и, неслышно ступая, вернулись к месту установки мины. Элементов самоликвидации МОН‑50 не имела, а оставлять её взведённой не хотелось, потому что рядом все‑таки жили более или менее мирные люди, и случайный подрыв какого‑нибудь старика с мешком кукурузы на спине не прибавил бы здешним обитателям нежности к производителем подобной убойной техники. С другой стороны, не имела мина и штатных элементов неизвлекаемости, поэтому никто не мешал первому же подошедшему к ней с нужной стороны человеку вывернуть запал и немножко разбогатеть.
Именно выворачиванием запала Сергей сейчас и занялся, делая это так же спокойно и сноровисто, как до этого устанавливал и взводил мину. Через минуту оба спецназовца уже перешли на постепенно ускоряющийся бег, двигаясь в ту же сторону, куда ушла остальная группа. «Колено» было сделано чисто, как и положено, и бежали они почти без напряжения. Привычный вес за плечами и в руках не имел для офицеров спецназа никакого значения – наоборот, он добавлял уверенности и спокойствия нерастраченными граммами пороха, стали и взрывчатки. Ощущение было бы совсем другим, если бы бежать пришлось короткими рывками, огрызаясь плевками огня по мельтешащим позади теням и вслушиваясь в суматошную стрельбу, обтекающую их с флангов. Было тихо и впереди, а в таких обстоятельствах бег – это почти удовольствие. Испытывать от этого искреннее, незамутнённое ничем недоумение перед желанием спортсменов бегать ради не имеющих никакого практического значения спортивных наград ни один из них, разумеется, не переставал.
Через пару минут двигавшийся впереди Вадим вышел на нормальный темп бега, короткими толчками диафрагмы выдавливая из себя порции перегоревшего воздуха. До рассвета оставалось чуть меньше чем хотелось бы, а оформившаяся во время ожидания мысль не давала замедлить движение, подгоняя его вперёд. Каждый толчок, снизу доверху отдающийся в мышцах ног, от сгибающих пальцы в облегающем стопу штурмовом ботинке и икроножных до самых мясистых мышц бёдер, каждое касание пыльной тропы – все это означало еще одну выигранную секунду. Бегущий позади Сергей этого ещё не знал, но он молод и лёгок, и дополнительный порядок темпа его не убьёт и даже не вымотает больше положенного. Зато прошедшие с момента разделения группы минуты они наверстывали теперь с каждой сотней метров и к концу броска чётко вписались в тыловой дозор – несмотря на положенный обмен сигналами «Стандартов», ощетинившийся на звук бега стволами.
Группа ещё только начала подниматься на склон той самой «ложки». «Право двадцать!» – скомандовал Вадим понятным всем жестом, сберегая дыхание и голос и скорректировав направление движения коротким росчерком ладони, тут же переданным по цепочке.
Следующее «колено» пора было начинать уже сейчас, но у командира возникла другая идея.
– Новика ко мне.
Группа, не меняя наработанной монотонности движения, сместилась вперёд и вправо, сдвинувшись вверх по ровному склону, покрытому сухой подмерзшей травой – длинной, путающейся в ногах. Николай остался позади, и Вадим указал ему направление. Дальше они пошли рядом, почти касаясь друг друга плечами и постепенно отставая. Сергей шёл ещё метрах в двадцати сзади, слушая и прокачивая через себя окружающее.
– Помнишь, ты рассказал про ненормальный дом, в котором был подвал с камерами?
– Который в селе?
– Да, какой же ещё! – Вадим подавил в себе секундную вспышку раздражения. Можно подумать, что все последние дни студент‑курсант рассказывал ему про бытовое строительство в каких‑то других местах.
– Помню. Дом с галльской кладкой, из белого силикатного кирпича. Хорошо заметный.
– Сможешь продумать маршрут к нему? С какого края села к нему можно выйти, чтобы получилось незаметно? Курсант остановился. До него явно дошло…
– С другого края надо. А лучше всего – прямо от реки. Он почти в центре села, если по главной улице считать, но от обрыва достаточно близко, и деревья вокруг густые. А что, – только закончив отвечать на заданный вопрос, он позволил себе вольность, – думаете, ребята сейчас там?
– Да чёрт его знает, – на этот раз совершенно искренне ответил спецназовец. – Но вот есть у меня такое ощущение, что ваш побег мог заставить местных…
– А что у самого Усама не спросили?
Вадим остановился, открыв рот и ощущая, как прокрутилось в голове какое‑то затормозившее колесико. Идиот! Сегодня что, День Ручного Тормоза? Конечно, после возвращения из первой ходки за ленинградцами времени допрашивать пленного не было совсем, а до неё считалось, что допрашивать нет нужды… а потом уже совсем не было ни времени, ни возможности…
Мозг офицера быстро и с пригодными впоследствии для оперативного донесения формулировками достроил восприятие ситуации до комфортного, но всё это было где‑то на промежуточном уровне сознания. В глубине души Вадим ощущал себя идиотом. Вот ведь, устами младенца…
Понимая, что пауза затянулась и студент всё уже понял сам, Вадим нечленораздельно мыкнул и перешёл на бег. Студент и держащий спину Сергей последовали за ним без паузы, быстро стянувшись в компактный треугольник, во главе которого мотающий на бегу головой в удивлении собственной, на этот раз, для разнообразия, глупости, командир спецназовцев и попёр вверх на пологий склон. Минута – и он, с двумя камуфлированными ребятами в роли proxime accesit (Человек, занявший «близкое» второе место – латинское выражение, иногда встречающееся в современном английском и американском сленге). нагнал остальных, чуть ли не на ходу отдавая команды ускориться и в очередной раз подкорректировать направление.
В пределах прямой видимости не имелось ни одного подходящего укрытия, пригодного хотя бы для трёхминутного привала – если не считать забравшегося в какую‑то выемку густого одиночного куста, так что выбора не было. Время поджимало и второе «колено» надо было отменять совсем, спрямив маршрут для выхода в промежуточную точку – похожее на перекошенный капонир углубление в скальной стене, спускающейся в долину в полутора километрах впереди.
За какое время можно пробежать полтора километра? Если кто‑то может ответить на этот вопрос сразу, попробуйте добавить такие переменные, как ночь, движение вверх по хоть и пологому, но всё же склону, плюс то и дело цепляющиеся за ноги жёсткие стебли сорняков, достигших за последние недели почти соломенной крепости, и так далее… Усама можно было не учитывать – когда группа перешла на бег, он вполне уложился в общий темп, пусть и с мычанием из‑под по‑прежнему закрывающей рот плотной повязки.
Насколько Николай мог видеть, «Гиви» переговорил на бегу с некоторыми своими бойцами, передвигаясь от одного бегущего к другому огромными, чуть ли не полутораметровыми прыжками. Снайпер при этом оставался в арьергарде, снова отстав от всех метров на двадцать и постоянно оглядываясь. Было ясно, что возвращение встревоженного командира, за которым сразу же последовал переход на бег, было не случайным, так что в данный момент он, видимо, доводил до своих бойцов ситуацию. Постепенно, перед глазами скачущего вверх по склону «Курсанта» начали прыгать знакомые уже багровые и золотые круги, а слух исчез совсем. Сто метров. Ещё сто. Ещё пятьдесят. Каждые два‑три выдоха организм вопрошал, можно ли ему сдохнуть – или, в крайнем случае, просто присесть и немного посидеть? Получив злобно‑отрицательный ответ, сердце заставляло тело делать ещё несколько шагов, пока свистящий хрип в гортани и стук в височных сосудах не повторяли вопрос – и так раз за разом, чуть ли не идеальными циклами.
Бег закончился внезапно, когда Николай уже почти ничего не видел перед собой, да и не понимал тоже почти ничего. В остром требовании кислорода мозг отключил всё, заменив осознанное мышление простым следованием за лидером. Упав на подогнутые под тело руки, Николай выталкивал изо рта тягучую, липкую слюну, ощущая, как в окружающем мире постепенно включаются оттенки серого. Усам лежал метрах всего в трёх, хрипя и булькая выдуваемыми пузырями. Повязки на нём уже не было, но орать или звать на помощь ему в голову, видимо, и не приходило. Ему хотелось просто дышать.
– Очухался?
Решив, что это к нему, Николай приподнял голову и увидел, как Усама с размаху пнули в голень. Это сделал громадный спецназовец с перекошенным лицом и горбом рации на спине. Господи, да можно ли очухаться за минуту после такого бега? Или это неважно?
– Будешь, сука, отвечать? Где студенты? Где студенты‑строители? Ты думаешь, почему ты ещё живой, а? Где студенты, сволочь? Забью!
Ещё один удар, пришедшийся в закрывшие лицо руки.
– Студенты где?
Громадный радист почти орал, явно не опасаясь, что его может услышать кто‑то лишний. Усам что‑то отвечал, но неразборчиво и почти не слышно, лишь на секунду‑другую прерывая рёв москвича, «потрошащего» пленного, и град сильных, наверняка болезненных, но безопасных ударов, приходящихся то в предплечья, то в бёдра, то вскользь царапающих кожу неровным движением грубой подошвы. Прочитавший в жизни достаточное число книг, лeнингрaдeц понимал происходящее вполне, но его неприятно кольнула иная мысль – слишком уж это было похоже на то, что довелось пережить ему самому, когда Усам был среди орущих и бьющих.
С неслышимым стоном наслаждения он отключился от происходящего и лёг в колючую траву. Ещё хотя бы пару минут… Сбоку хэкали и орали, звучали какие‑то шлепки и неясный, странный шёпот. Николай лежал, почти не воспринимая окружающее. Ему нужны были ещё хотя бы минуты, чтобы отойти от пережитой нагрузки и вернуться в норму.
Как говорится, «щаз‑з»…
– Новик! – скомандовали сбоку. – Подъём! Покажи клиенту личико!
Потратив секунду на то, чтобы осознать команду, а потом заставить себя её выполнить, обозначенный на маршрут «сюда» проводником студент встал и шагнул к группке спецназовцев, стоящих над скорчившимся телом. Постаравшись сфокусировать взгляд и придать лицу устало‑спокойное выражение, он сначала просто наклонился над Усамом, а потом стянул капюшон и маску и присел на корточки, держа руки на весу у колен.
– Буьйса дина хуьлда хьан, – вежливо, стараясь усилить контраст с предыдущими воплями, произнёс он. – Могу‑шалла муха ю хьан? (Доброй ночи! Как здоровье? (чеч.)
Усам выпучил глаза и захрипел так, что его, казалось, вот‑вот со всей пролетарской прямотой хватит кондратий. Будь посветлее, это зрелище было бы ещё приятнее, но оно и так согрело душу Николая – будто внутри у него зажглась горячая 150‑свечовая лампочка. Ай, как хорошо…
– Со балахила… Миччахь джу гасски доттаг'ий ву ксхо? Миччахь бу ву иза? А? (Я вот интересуюсь: где живут русские друзья? Где они живут? (искаж. чеч.) 
Он сам восхитился тому, как легко слова соскользнули с языка, а последнее было просто междометием, добавляющим во фразу интонацию: «А, козёл?».
Усам едва ли не взвыл, захлебываясь словами. И что теперь?
– Куьгхьанал! Куьгхьанал! (честный (чеч.). – вопил и орал чеченец, елозя по земле под взглядами стоящей тройки спецназовцев и почти неотличимого от них Николая, чуть ли не ласково улыбающегося ему в лицо. Бандит произносил массу слов, глотая окончания и брызгая слюной, но все они были мешаниной бессмысленных звуков. Ишь ты, анал ему…
– Ду… – коротко прервал «Гиви» захлёбывающийся монолог. – Диил рииз ксийл… (Да, большое вам спасибо! (чеч.) 
Последнюю фразу он произнёс с явно издевательской интонацией, и Николай, довольный, что понял хоть что‑то из сказанного, встал. Они отошли от лежащего, что‑то ещё бормочущего, – уже, пожалуй, сквозь слёзы, Усама. Надо же, такой был серьезный мужик – и так легко сломался… Спецназовский катарсис… Не будучи большим любителем и знатоком психологии, Николай никогда такого не видел и был теперь заметно впечатлён.
– Значит так, мужики… – отойдя ещё на несколько метров в сторону выхода из «капонира», командир группы шумно сплюнул, прочистив рот. – Студенты точно в том доме: белый, посреди села, над обрывом, внутри охрана. «Штуки четыре мужика и пара тёток», – весьма верно повторил он сказанную когда‑то Николаем фразу. – Угу. Да вот только ночь стареет. Что делаем?
– Обратно часа полтора, если со всеми реверансами, – негромко заметил Сергей. – Всем вместе идти глупо: «бобра» надо охранять, как невесту, потом «проводника» вот… – Он кивнул на Николая.
– Там такая промоина у реки есть, – произнёс на это сам Николай, уже понявший, куда снова клонится дело. – Грязная такая, вонючая, помои в неё, что ли, льют… Как раз чуть не к тому домику выходит, он всё‑таки слегка на отшибе стоит. От обрыва можно бы подняться…
– Расскажешь, как найти её?
Командир был то ли злой, то ли скрывал под внешней злобой что‑то другое, чего видеть было не нужно. Плевать.
– Не найдёте. Там кусты плотные и в четыре слоя, ветками сплетаются. Тропа Хо Ши Мина в миниатюре, только воняет сильно. Ручья нет, но сырость и грязь. Я сам тропку присматривал, но она просто на реку ведёт, а река просматривается. В этом месте как раз обрыв, но метров через пятьдесят в обе стороны он на нет сходит. Не найдёте без меня.
– Куда тебе… Посмотри на себя… Пять минут назад валялся без задних ног.
– Валялся, – согласился Николай, не собираясь возражать против очевидного. – Сейчас‑то не валяюсь. А без меня не найдёте. А завтра ребят перепрячут или закопают, так?
Командир группы запрокинул голову, поглядев во всё ещё
тёмное небо. Поведение студента нравилось ему всё больше и больше, но гусь свинье всё‑таки не товарищ, так что… Ничего не ответив, он начал быстро, со скоростью падающих костяшек домино, перебирать в голове пункты и опорные точки ситуации. Пункт один: изъятого секретоносителя нужно срочно доставить под охрану ДШБ плюс под контроль кого‑нибудь из своих. Группа прикрытия фактически в одном броске, но идти сначала к ним, а потом обратно – не хватит времени ни на что. Значит, как пункт два – отдать им команду выдвигаться навстречу. Что‑то сложное получается, как решение задачи о перевозке волка, козы и капустного кочана. Надо вызвать десантников сюда, к «капониру», где сможет какое‑то время продержаться и защитить «бобра» даже пара его ребят. Потом разделить группу десантников на две подгруппы, причём одной усилить охрану Усама, которого при любом раскладе будут тащить к площадке эвакуации, а другой… Навстречу им, тем кто пойдёт? Куда? Сколько?
Он окинул взглядом своих, напряженно ждущих. Разведчика‑сапёра оставить, и пусть ставит свою карманную артиллерию на полную катушку. Ещё разведчика‑пулемётчика. «Бобра» связать и упаковать так, чтобы не мог и пикнуть. Пусть мочится под себя, но чтобы если дойдёт до горячего, ребятам на него оглядываться не пришлось. Студент, похоже, добежать до села сможет, пусть на одной гордости, а обратно… Ладно, их всё же пять стволов будет. Или, может, оставить ещё одного? Идти самому, плюс Сергей, плюс «Трюмо» с рацией, без которой нельзя, разведчики‑стрелки. И «Курсант». А обратно тащить студентов. Хорошо, если прикроют десантники – хотя кто знает, как они умеют бегать… Чёрт, и решать надо прямо сейчас, пока совсем расходное время не кончилось, и выбора мало, и предчувствие удачи заставляет действовать. Распечатки аэрофотосъёмки с собой нет, разумеется, да и не видно на ней той промоины, скорее всего. Ладно. Бог с ним, с риском. Основная работа почти завершена, можно заняться делом. Поехали.
– Трюмо, волну на прикрытие, голосом. Сюда их мне, всех и со всем железом. Слава и Макар, вы остаётесь здесь и мочите всех, кто будет без тельника. Позиция у вас хорошая: сверху прыгать высоко, с боков минируете, спереди держите зубами, насмерть. Дожидаетесь десанта и эвакуируетесь вместе с ними. За «бобра» – головой. Сколько он стоит, вы знаете. Мы – за студентами, Курсант с нами. Вопросы есть?
– Рискованно всё‑таки… – с сомнением в голосе протянул тот самый пулемётчик, которого, как Николай наконец‑то узнал, звали Макар. – Может, всем вместе дождаться, передать клиента десантуре и полной группой погнать?…
– Ага. А десантура его из вертолёта выкинет с гранатой в жопе. Они что, знают, кто он такой? Чтобы ни на секунду не оставлять с ними наедине, поняли? Ни на миг! Своими задами прикрывайте, по пока на руки Деду не сдадите, глаз не отводить от него, ясно?!
– Ясно. Да только вы как без пулемёта? А если там уже тревогу подняли? Полезете прямо в зубы… Там две дюжины готовых стволов, может быть.
– Kerle, wollt ihr ewig leben?

Пулемётчик замолчал. Как это переводится – он знал (Парни, вы что, собираетесь жить вечно? – Классическая немецкая поговорка, постепенно заимствуемая и другими языками) , и ответить на такое ему было нечего.

Пятнадцать

Как известно, носорог подслеповат. Но это уже не его проблема. Спецназовцы неслись по тропе, как стадо взбесившихся носорогов. Оставив позади значительную часть носимого за плечами веса, то есть мины и ленты к пулемёту, бойцы и счастливый проводник позволили себе бежать почти налегке. Ему было вообще лучше всех – никакого оружия у Николая так и не имелось, а ранец весил теперь считанные килограммы – сам по себе, плюс всякие медикаменты. Москвичи несли на себе всё оружие, которое могли унести: в основном это были «Калашниковы» с подствольниками и боеприпасами к ним, плюс дополнительное оборудование – от прицельных систем к «Квакерам» до раций. Теоретически подобная тяжесть должна была ощутимо пригибать к земле даже их, но зато на такой скорости масса прибавляла дополнительную мощь к разбегу. Попавшееся на пути препятствие спецназовцы просто снесли бы.
Другое дело, что даже сейчас, освободившись от основного груза, ради которого всё, собственно, и было затеяно, бойцы не горели желанием состязаться с местным населением в огневой мощи. «Подкрадись, сделай, убеги» – на этих трех принципах держится тактика настоящего спецназа. За последние годы страшное и редкое когда‑то слово примелькалось, девальвировалось, потеряло в весе. Силы спецназначения завели себе все желающие, карманный спецназ появился почти у любой силовой и не слишком силовой структуры – вплоть до лесников и спасателей на водах. Но лишь две организации могли гордиться тем, что их спецназ был «тем самым», настоящим: госбезопасность и военная разведка. Именно он, настоящий, выкормленный и натасканный государством, умел проходить сквозь непроходимое, делать своё дело как никто другой и после этого бесследно растворяться в пространстве. Но никогда он не шёл на бой ради боя, всегда – только ради цели. Всё, чего спецназовцы хотели сейчас, это забрать ленинградцев и уйти. И тот, кому пришло бы в голову помешать выполнению этой задачи, столкнулся бы с их возражением, выраженным в весе минутного залпа. Но не раньше.
Бегущий через темноту в тридцати метрах за головной парой командир группы был, в принципе, доволен. Досада по поводу своего вполне объяснимого промаха постепенно притупилось, заменившись удовлетворением от того, насколько точно он, при фактически полном отсутствии информации, сумел выкачать из окружающего понимание о точке, где находятся студенты. Пленный его догадку подтвердил, а «Курсант» в итоге может всё же оказаться полезным именно в роли проводника. Что такие места и ходы, о которых не узнать ни с аэрофотосъемкой, ни даже со слов, существуют, Вадим знал на собственном опыте, а студент пока бежит и бежит наравне со всеми, радуясь полегчавшему весу за спиной. Если он не соврал и не придумал и если они не наткнутся в темноте на местных джигитов, то через полчаса в пределах видимости окажется исходный рубеж для следующей части марлезонского балета, то есть для облегчения местной экономики на десяток пар бесплатных рабочих рук.
Как это бывает, Вадим знал тоже – слишком часто ему приходилось видеть людей, проведших в роли бесправной, отупевшей рабочей скотины даже не годы, а десятилетия. Среди последних были и те, кому довелось попасть в эти проклятые богом края ещё в годы, когда аббревиатура «СССР» не вызывало у такого количества людей непонятной, ничем не объяснимой ненависти – и уж точно ни у кого не вызывало насмешки. Как и многие нормальные люди, он тосковал по тому недоступному теперь уважению, какое держава вызывала у всего мира. Память ретушировала, смазывала всё плохое, что было в те годы, оставляя только общую ауру того, что у профессионального военного вызывало сейчас смешанную с ностальгической тоской нежность: почти несокрушимую государственную мощь, выражаемую в тысячах готовых к бою танков и самолётов, в бороздящих океаны авианосных крейсерах и атомоходах, в стартующих с Байконура космических ракетах. И так далее, и тому подобное, всё мельче и мельче, вплоть до нарезного батона «за тринадцать» и двухкопеечной монеты, которой хватало на телефонный звонок. К тому моменту, когда бывший напуганный рядовой‑срочник дорос до второго просвета на офицерских погонах и второго ряда наградных планок, из перечисленного у страны не оставалось уже ничего. Сама страна тоже уменьшилась в размерах, почему‑то устыдившись того, что живущие лучше любого рязанца или великолукца жители её окраин вдруг решили, что жить станет намного легче и проще, если объявить себя жертвами кровавого коммунистического режима. Или гадкого российского режима. Или просто решили, что им всё позволено. Но с последними ему и его ребятам, по крайней мере, разрешили быть почти на равных. А это уже немало.
Через сорок минут хорошего бега группа вышла к тому месту, где река делала широкий и плавный поворот в сторону села. Подождав отставшего разведчика‑стрелка, выполнявшего функции тылового охранения, и дав студенту и бойцам отдохнуть пару минут хотя бы стоя, упершись головой в собственную грудь, Вадим ещё раз оглядел своих ребят. К реке они вышли сверху, и хотя уклон был почти незаметным, двигаться здесь всё же было чуточку легче. Селу полагалось открыться метрах в двухстах впереди, а посты наблюдения, если они в такой демонстративно мирной местности и имелись, не были обнаружены ни «Совой» с тепловизором, прошедшей над долиной в самом начале ночи, ни ими самими. Так что теперь очередь студента…
Николай, использовав дарованные богом минуты, чтобы чуть‑чуть отдышаться после броска, подсознательно ожидал какого‑нибудь формального «Benedictio novi militis» (Церковное благословение, получаемое рыцарем (лат.) , но напрасно – после короткой передышки командир спецназовской группы просто скомандовал «Вперёд» – опять же, только жестом – и тени соскользнули с откоса по осыпающимся камешкам. Пара бойцов тут же ушла вперёд, разбрасывая влажную от ночной сырости гальку с шумом не слишком стесняющихся своей скорости людей, остальные последовали за ними. Горизонт уже начинал потихоньку светлеть, протягивая от изгибов холмов гротескные, залитые чёрной тушью тени. Через считанные десятки минут местные тётки и девчонки поднимутся доить коров, начнут орать первые петухи, какой‑нибудь мучающийся похмельем бородач пойдёт сполоснуться к ключу… В общем, времени оставалось мало.
Пройдя поворот речного русла, стремительная людская цепочка превратилась в гибко шевелящуюся гусеницу. Уже на первой сотне метров группа разбилась на пары и тройки, отделённые друг от друга десятком летящих шагов, быстро и плавно скользящие через засыпанное галькой пространство в сползающей в реку непроницаемой ещё тени прибрежных кустов. Злые, настороженные, изготовленные к бою «москвичи» ощущали буквально зубную боль от того, что у них не было пулемёта. Лучшее оружие спецназа – это подвижность, но в огневом бою на такой почти порнографически открытой местности, какой предстало каменистое речное русло, хороший пулемётчик способен сделать из ситуации практически полное дерьмо.
Николаю, хотя подобные формулировки его не посещали и пулемёта он в жизни до этой ночи не видел, было не легче, поскольку у него в руках не было вообще ничего. Зримо представляя себе, как сейчас из кустов, в лицо и в открытый, беззащитный бок могут начать плескать бело‑багровые вспышки, он не понимал ни того, что он сможет делать, кроме того, как броситься к воде и попытаться перебраться на другую сторону, ни того, почему об этом не желает задумываться такой несомненно бывалый и умный человек, как «Гиви».
Сказать, что ему просто страшно, было бы таким же преуменьшением, как заявить, что он лишь слегка устал, но к этому страху, расползшемуся по сетчатке глаз в виде невидимо‑чёрного, неощутимого уже фона, неожиданно примешивалось что‑то яркое, почти красивое. Злоба, радостное ожидание действия, почему‑то превращающееся в острое удовольствие, и ещё что‑то сложное, непонятное пока ему самому. Всё это было странно, но привычки заниматься самоанализом у Николая, к счастью, не имелось, и он просто наслаждался, ощущая себя живым, причастным к движению вперёд.
Откос слева постепенно становился всё более крутым, заслоняя мелькнувшие было в просветах групп кустов разбитые домики все той же турбазы. На нём начали появляться сначала одиночные, а потом растущие купами деревья – по три‑четыре ствола почти что из одного корня. У самого откоса горбящийся под тяжестью навьюченного груза радист указал влево рукой, чуть более светлым пятном мелькнувшей на фоне окружающей темноты, и Николай разглядел в треугольнике спускающейся к реке расщелины на мгновение показавшийся приземистый дом. Строение Г‑образной формы стояло к ним углом, показывая сразу три свои стороны – так иногда рисуют крестьянские сараи в детских книгах.
– Столовка? – спросил сбоку «Гиви».
Николай до этого не предполагал, что виденное им до этого пару раз полуразбитое здание было столовой в те времена, когда турбаза существовала, но однажды он действительно разглядел неподалеку от него кучу каких‑то проржавевших железяк, так что мысль показалась ему вполне здравой.
«Пожалуй…»
Сил произнести слово вслух неожиданно не хватило, и поэтому пришлось просто подумать его про себя.
Николай потратил ещё несколько секунд, стараясь привязать местность к плавающей перед глазами координатной сетке, на которой сияющей призмой полыхала цель пути. Одно дело – как человек представляет себе окружающее, и совсем другое – как он в нём ориентируется, а уж ночью это было совсем непросто.
– Ещё метров сто. Не проскочить бы… – произнёс он в сторону бегущего теперь не впереди, а почему‑то на метр или полтора в стороне командира.
– Не проскочим, – отозвался тот. – Вперёд!
Ещё несколько коротких отрезков такого же мягкого бега, особенно контрастных после пусть и ничтожной, но заминки, потраченной на обмен словами, – и слева над выступившим из темноты обрывом встала плотная стена зарослей. Каждое более или менее высокое дерево торчало как будто из пучка присоседившхся к нему тонких осиновых или ольховых стволиков, а от них отползали в стороны совсем уж приземистые кусты, по грудь человеку. Мелькнул и пропал позади просвет: какая‑то асфальтированная площадка со столбами по углам, где сейчас громоздилась куча разбитых огнеупорных кирпичей – остатки разобранного им с ребятами дома, используемые для всяких мелких строительных нужд села, вроде обкладки дренажных траншей или площадок перед колодцами. Метров ещё через тридцать был мостик через речное русло, который спецназовцы обошли сразу с двух сторон: сверху и снизу, будто на полминуты выплеснув из своей цепочки два вскарабкавшихся по склону подсвеченных бежевым силуэта. Оставалось совсем чуть‑чуть. Метров, может, сорок. Действительно, не пропустить бы…
Метры тянулись и тянулись, каждый из них, казалось, занимал несколько секунд, и сердце билось как сумасшедшее, гоня кислород вверх и вниз по артериям, к вытаращенным в попытках ухватить лишний люмен глазам и сводимым от напряжения ногам, мягко несущим Николая уже вдоль самой кромки обрыва. Нужное место он увидел, или, скорее даже, просто осознал метров с пяти, но ещё пару замедляющихся шагов молчал, не до конца уверенный в своей памяти. Вскарабкавшись, осыпая камни, по намеченной на обрыве тропке и сунувшись наверху совсем уж в кусты, он, пригибаясь и раздвигая над головой ветви, сделал несколько мелких шагов, проваливаясь в рыхлую, влажную почву, и только вынырнув назад, произнёс: «Здесь».
Место действительно было такое, что без проводника не найти. Сам он не ходил тут ни разу, но видал, как им пользуются местные пацаны, чтобы сократить путь из села к отпочковавшейся от реки мелкой и тёплой старице. Примерно сюда же, если смотреть сверху, сходились несколько канав, отводящих дождевую воду из сада того самого нестандартного дома, отчего земля в русле будущего оврага всегда была сырой и осклизлой, представляя собой влажное месиво из перегнивающих в тени листьев.
– Сориентировался? – нетерпеливо и даже несколько грубо спросили сбоку.
– Да. Вверх по склону, если не сворачивать, то как раз выйдем к заднему двору этого дома. Подниматься не прямо, а чуть‑чуть наискосок, но всё время по выемке. Наверху будет уступ, за ним метров десять открытого пространства, но там только пара сараев и всякое барахло. Забор с этой стороны дома хлипкий, лозовая плетёнка, да и не сплошной, по‑моему. Раньше, во всяком случае, было так. Если ребята в доме, то Андарбек во дворе, ещё кто‑нибудь наверняка. Про собаку не забудьте.
Внимательно, неотрывно слушающий его на этот раз «Гиви» кивнул и обменялся со своими бойцами несколькими непонятными жестами.
– Сергей, – бросил он в пространство единственное слово, и спецназовцы, согнувшись, нырнули под ветки. Позади остался снайпер – рывком удержавший самого Николая, который собрался последовать за остальными, пусть и замыкающим. Костлявый и высокий, боец согнулся как минимум вдвое, чтобы вдвинуть свой зад под первый ярус нависающих над галькой веток. Николай так же задом втиснулся вслед за ним, настороженно оглядываясь. Ему почудилось движение в реке – с той стороны, откуда они пришли, но снявший заглушки с оптики и внимательно осмотревший всё вокруг снайпер Сергей никакого особенного беспокойства не проявил, и Николай понял, что ему просто показалось. Откуда‑то с холмов подул достаточно сильный ветер, ветки раскачивались и шуршали, и померещиться в этом мельтешении тёмных фигур могло что угодно.
Сергей и Николай легли рядом на пружинящий под локтями, спрессованный временем слой мягких серых листьев. Ветки закрывали их почти со всех сторон, и просвет оставался лишь спереди, где до открытого пространства было каких‑то полметра. Через сетку ветвей они и смотрели вперёд и в стороны, наблюдая, как едва светлеющий воздух буквально по крупинкам выбирает насыщенность из окружающей темноты. Снайпер был напряжён, то и дело прикладывался к оптике и поводил стволом в разные стороны. При этом он вроде бы постоянно прислушивался к происходящему в десятке метров за их спинами, где шуршали и поскрипывали обычные предутренние звуки. Николай, осознавший, что его дело вроде бы сделано, старался вести себя «как взрослый» – то есть не вертеться и не слишком заботиться о сохранности таких новых и чистых поначалу штанов и куртки, в которых он лёг на землю. В конце концов, с точки зрения маскировки чем грязнее, тем лучше, а быть замеченным местными жителями ему совершенно не хотелось – ни сейчас, ни сколько‑то минут спустя. Тем более что небо точно так же продолжало светлеть. Ждать на этот раз оказалось просто мучительно тяжело, и хотя попытки заставить себя лежать без движения более или менее удавались, но напряжение в воздухе стало почти материальным и молчать становилось всё труднее.
– Ну? – негромко произнёс Сергей, тоже ощутивший происходящее. – Чего дёргаешься?
– Спросить можно? – поинтересовался Николай, использовавший хоть какое‑то изменение в окружающем, чтобы перераспределить свой вес и попытаться найти пусть и такую же лежачую, но более удобную на ближайшие минуты позу.
– Нужно. Только коротко. Ну?
– Что такое «группа шесть‑шесть‑ноль»?
Снайпер, видимо, понял не сразу и даже оторвался от окуляра прицела, движением шеи изобразив недоумение.
– Я когда на моряков вышел, – постарался объяснить Николай, – то один офицер спросил, не из группы ли я «шесть‑шесть‑ноль». Что он имел в виду?
– Сдалось тебе это…
Сергей снова уткнулся в свой прицел, но всё же ответил, хотя и сделав паузу секунд в тридцать.
– Это израильская команда по поиску и спасению сбитых и разбившихся лётчиков. Ничего особенного, в общем, но у них есть интересная подгруппа такая… Без униформы, без легальных ЦАХАЛовских документов, выглядят как арабы, все окрестные диалекты знают, с хорошими легендами… Летунов своих иногда вытаскивают из самых безнадёжных случаев, если везёт. В этих краях по аналогии с ними так иногда называют похожей заточенности спецгруппу ВДВ, они с одного из аэродромов работают. Не знаю, откуда у них пошло. Такое, в общем, редко применяют. Странно, что тебе сказали…
Он замолчал, прислушиваясь. Сверху доносилось что‑то неясное, то ли приглушённый крик человека, повторяемый на одной и той же ноте, то ли какая‑то крупная птица с энтузиазмом жрала местную живность и хлопала при этом крыльями. Через тянущуюся на десятки метров полосу кустов расслышать что‑нибудь определённое было весьма сложно, но звук, несомненно, шел с того самого направления, куда ушли несколько минут назад спецназовцы.
Николай увидел, как Сергей начал осторожно приподниматься. Почти в ту же секунду наверху раздалась серия коротких сухих щелчков – будто кто‑то одну за другой ломал ветки, и немедленно после этого – отчётливый женский крик.
– Чёрт… – бесшумно охнул спецназовец.
Логичное после этого слова ругательство не прозвучало, но и без того смысл ситуации был ясен – группа, несомненно, вляпалась.
Не зная, что делать, Николай тоже было привстал, но Сергей сделал короткий качающий жест вытянутой горизонтально рукой, и пришлось лечь обратно, не отрывая от бойца глаз. «Москвич» стоял на одном колене, наклонив голову набок и прислушиваясь. Ничего нового не прозвучало, но Николай понимал, что как минимум в паре ближайших домов крик явно услышат. Секунд через десять вдали залаяла собака, вскоре к ней присоединилась ещё одна. Что‑то там такое происходило.
Как и всякому нормальному человеку, попавшему в непривычную обстановку, Николаю хотелось куда‑то бежать и что‑то делать, но очередная минута прошла в ожидании. К тому моменту, когда от невозможности лежать на месте, разглядывая прислушивающегося и всё также оглядывающего окрестности в прицел винтовки Сергея, ему хотелось уже просто закричать, по кустарнику затрещало и сверху по ложбине на них кто‑то начат шумно проламываться.
Спецназовец, прошуршав по микрофону своей рации уже понятным Николаю жестом, всё же произвёл мягкое движение кистями рук и корпусом и развернулся в сторону бегущего, глядя на этот раз поверх винтовочного ствола.
– Чух! – задыхающимся голосом сказали из ломающихся кустов, и тут же из переплетения трещащих веток вышагнула светло‑зелёная тень, и Сергей опустил оружие.
– Нашли всех… – точно так же задыхаясь, сказал пришедший. Сердце дожившего наконец до этого слова бывшего бригадира «Спарты» пропустило удар и заныло обваливающейся по рёбрам болью. – Командир требует Курсанта бегом наверх, там с его людьми чего‑то, надо помочь. Быро, быренько!
Он сделал паузу, глотая воздух.
– В доме шустряк нашёлся, грязно получилось, пришлось там…
Не закончив фразу, боец неловко повернулся и полез обратно наверх. Вскочивший к этому времени на ноги Николай успел обернуться и увидел снова залегшего снайпера – а потом перестал видеть вообще что‑либо, кроме раскачивающихся влево и вправо лохматых кустов, между которыми он прыгал с одной ноги на другую, оскальзываясь на мокром перегное и толчками выдергивая себя наверх.
Первое, что он обнаружил, перепрыгнув через бревно, отграничивающее уходящий к реке склон, было лежащее неподвижной тушей белое собачье тело – та самая, видимо, собака Баскервилей, которая вызывала уважение у него и ребят своим профессионализмом. Почуяла она подходящих, что ли? Тело Андарбека лежало шагах в пяти, белеющим пятном лица вверх, автомат при падении отлетел в сторону чуть ли не на метр, размотав ремень тёмной удавочной петлёй.
В глубине двора, перед входом на длинную и узкую веранду или просто навес, тянущийся от дома ещё метров на шесть, стоял, согнувшись над чем‑то, один из спецназовцев. Увидев остановившегося парня, он махнул рукой, указывая вовнутрь, и Николай пробежал мимо бойца, стараясь не думать о том, что такое могло случиться, если он вдруг понадобился. Вперёд, влево, ещё вперёд, вниз. В подвал вела широкая, капитальная лестница, вход на которую открывался в выгородке позади чего‑то вроде открытого с двух сторон гардероба, выставляющего на обозрение верхнюю одежду хозяев. В отличие от других домов, в этом лестница была достаточно пологой, со ступенями, а не с перекладинами, и не закрывалась никакими крышками. Вероятно, потому что уже в самом подвале имелось несколько мощных дверей и решёток, превращавших его отдельные сегменты в подобие несложного лабиринта камер.
На верхней ступени, прислонившись спиной к стойке с какими‑то куртками и штанами, полусидел‑полустоял ещё один «москвич», непрерывно вертящий головой в разные стороны. Он тоже замахал рукой, но Николай и так уже слышал шум голосов снизу. Среди неясного бубнения вдруг прорезался плач, чуть ли не детский – и отвыкший уже от подвалов недавний раб приостановился в недоумении: уж родить за время его отсутствия здесь точно никто не мог. Или это местный ребёнок?
Из секундного оцепенения его вывела поза того же «москвича», который демонстрировал явное нетерпение. Что‑то ему не нравилось и заставляло нервничать, и это «что‑то» висело в воздухе и заставляло испытывать резкое неудобство при малейшей попытке остановиться.
– Пришёл? Сюда, в темпе! – скомандовали снизу, и, стягивая на ходу пропитанную потом маску с зудящего лица, Николай шагнул вниз.
Там были уже все: «Гиви», что‑то орущие, перебивая друг друга, ребята из «Спарты», воющая и рыдающая Ирка, прижимавшая к себе визжащую девчонку совершенно дикого вида. Все как‑то одновременно двигались, менялись местами, гомонили, не давая понять, что именно случилось и почему никто не выходит наружу. Радиста «Трюмо» не было видно, и это Николая почему‑то неприятно кольнуло: в кого‑то здесь всё же стреляли.
– Господи, Колька… – охнул кто‑то в сбившейся куче, наконец‑то узнав его при свете блекло‑жёлтой электрической лампочки, под всей спецназовской амуницией в виде камуфляжной куртки, высоких ботинок и ранца. Наверное, это было бы мечтой любого парня – появиться среди своих в виде избавителя, имея на лице мужественное выражение и прижимая натруженной рукой правый бок, ноющий от перепадов прыгающих туда‑сюда по сосудам волн загустевшей крови. Раньше Николаю казалось, что он, когда доживёт до этого момента, будет радоваться, но радости, бог знает почему, не было.
– Колька, Колька… – повторяли уже несколько голосов. – Нормально всё, да? Значит, всё нормально? А мы думали, вас убили обоих…
Не знающий, что сказать, и с непониманием пытающийся поймать взгляд командира «москвичей», Николай с трудом сфокусировал взгляд на Ирке с девчонкой – и обалдел уже окончательно. Той было максимум лет пятнадцать, лицо зарёванное, визг выходит какими‑то уже всхлипами, обе руки, исцарапанные, в кровоподтёках, «в замок» вцепились в Ирину талию.
– Так, убедились? Все здесь? Выходим, быстро, нельзя здесь больше! Пошли, пошли, пошли!
«Гиви», дождавшись какого‑то одному ему понятного знака – то ли сигнала сверху, то ли происходящего в самом подвале, заорал, перебив голосом сразу все звуки. Почему этого нельзя было сделать с самого начала, Николай не понял, но было уже не до того. «Москвич» начал одного за другим буквально выпихивать ребят наверх, где их выдёргивал с лестницы и отправлял дальше приспустившийся навстречу боец. Прошло всего несколько секунд, а всё мельтешение кончилось – в подвале остались только девчонки (Ирка заткнулась на полуслове, и на том спасибо) и ободранный, замотанный в какую‑то дрянь Игорь. Изо всех, кого Николай увидел за последние пять минут, у него взгляд был самым нормальным. Не произнеся ни слова, Игорь сделал шаг к давящейся уже визгом соплячке и влепил ей легонько пальцами по лицу. Звук исчез: та запрокинула голову и, что называется, «зашлась».
– Ты что? – заорала Ирка. – Нельзя же!
– Игорь! – Бывший бригадир наконец‑то сбросил с себя то, что мешало ему думать, и обрёл способность хоть как‑то выражать свои мысли. – Хватай их и волоки наверх, будет упираться и визжать – пинай. Нас не Кантемировская дивизия спасает, а усечённая по самые тестикулы разведгруппа, и всем нам сейчас придётся очень быстро бежать. Да пошли же!
В подвале они оставались уже одни. Игорь ухватил Ирину за плечо, Николай взялся за второе, и, буквально таща на ней непонятную девчонку, они взбежали верх по лестнице.
В окно уже заглядывало светлеющее небо, и оставшаяся позади не выключенная лампочка не раздражала. Электричество из села явно никуда после их побега не делось.
– Все здесь? – ещё раз спросили их, когда четверо последних буквально выкатились из‑под навеса во двор.
Каждый начал оглядывать соседей. Вроде все, даже с перебором.
– Откуда ты, чудо?
Стараясь просунуть ладонь под самое основание капюшона, чтобы наконец‑то почесать шею, Николай, пользуясь паузой, разглядывал Иру и все так же цепляющуюся за неё девочку. Та не ответила, только спрятала лицо у Иры чуть не под мышкой.
– Из Гусь‑Хрустального, – ответила за неё Ира. – Дня три, как здесь с нами, и до этого ещё день с теми…
Она не договорила – ну, да чего уж там неясного…
– Гусь‑Хрустальный… Ничего себе… Это же под самой Москвой вроде…
Николай покачал головой, не зная, что и сказать. Откуда здесь взялись они – это долгая и запутанная история, но каким образом здесь очутилась девочка‑подросток, которую, судя по много чего сказавшему взгляду Иры, часто и остервенело насиловали, – это уже было за гранью любого понимания.
– Пошли, бегом!
Вновь появившийся «Гиви» в этот раз скомандовал негромко, опасаясь, видимо, всё нарастающего по сторонам шума. В огромные, глухие ворота кто‑то уже ломился, перекликаясь с бегущими ещё откуда‑то издалека громкими гортанными криками. Повезло, что со стороны деревни забор у этого дома был сплошным и непрозрачным – полутораметровой высоты кирпичные столбы с перемычками из обшарпанных бетонных секций. Стоил такой забор дорого, и то, что он имелся в столь глухом селе, каким являлся Биной, весьма хорошо характеризовало высокий уровень благосостояния хозяев дома. Возможно, уже бывших хозяев – учитывая, что в самом доме было на редкость тихо. Наконец‑то заторопившись, ребята начали один за другим протискиваться между все еще валяющихся у сараев тел Андарбека и его зверюги и спускаться по склону. Каждый ещё и стремился пропустить кого‑то вперёд, но как только тела в лужах подтёкшей откуда‑то снизу чёрной крови оставались хотя бы чуть‑чуть позади, все начинали двигаться быстрее. Это было каким‑то барьером, пусть и психологическим. Вот был юный чеченский герой – такой сильный, смелый и уверенный в своём превосходстве над русскими ублюдками, а вот он лежит рядом с не сумевшей его защитить собакой.
При виде трупа девчонка из Гусь‑Хрустального, спросить об имени которой Николаю не хватило времени, попыталась вырваться, но тут уже её потащили вперёд все трое. Ирочка, судя по всему, сумела прийти в себя, и теперь целеустремлённо волокла ту в нужном направлении. Цепочка неожиданно и странно молчащих теперь ребят, хрустя ветками, уже начала пробираться вниз по склону, когда оттуда раздались выстрелы.
В первую секунду Николаю показалось, что стреляют в них. Так показалось, наверное, многим, потому что все с разной степенью шустрости попадали под кусты. Стоять остался чуть ли не он один, а через секунду мимо буквально пропрыгал «Гиви», выставленной вперёд рукой раскидывающий со своего пути хлещущие ветки. Один за другим снизу шли отчётливые, резкие удары, не слишком‑то и похожие на выстрелы, но ничем другим являться просто не способные. И сразу же знакомым звуком больно стегнуло по ушам со стороны забора – кто‑то там дал автоматную очередь по крайней мере в воздух.
Вот тут и самому Николаю стало очень страшно. Ощущая, как от вонючего, липкого страха по его телу дорожками стекает грязный пот, он задом отполз от неподвижно замерших под раздвоенным у самой земли древесным стволом девочек с Игорем и, привстав, полез обратно к дому. Спуститься от края обрыва они успели метров всего на пять, и тело Андарбека оказалось совсем рядом. Автомат лежал там
же – даже странно, что никто из спецназовцев не успел его ни прибрать, ни просто откинуть в сторону, от греха подальше. На правом боку убитого висел брезентовый подсумок с парой полных магазинов, на левом – штык‑нож от этого же «Калашникова», явно не в своих ножнах. Андарбек, помнится, любил им покрутить.
Сорвав всё это с мертвого тела и отскочив от звука снова прозвучавшей за забором раскатистой автоматной очереди под прикрытие ближайшего сарая, Николай первым делом напялил на себя подсумок и, скинув ножны со штык‑ножа, принялся прилаживать его к автомату. К счастью, тот был обычным в этих краях старым АК – штык на таком, в отличие от его более современного и «состоящего на вооружении» потомка, смотрится вполне прилично. С соответствующим звуком «щёлк» штык встал на место, и только после этого по‑прежнему обливающийся пропитанным вонью потом Николай проверил, отомкнув магазин – тот был полон. Пристегнув его обратно, дослав патрон и посмотрев на положение предохранителя, он выглянул за угол сарая – и побежал вдоль его длинной стенки, надеясь найти хоть кого‑нибудь, кто скажет, что надо делать, и рядом с кем не будет так страшно.
За следующим сараем (по всем признакам, курятником) таковых обнаружилось сразу двое, причём самых лучших – «Гиви» и «Трюмо», всегда внушавших своим видом уверенность и надежду на то, что всё закончится так, как они захотят. Командир «москвичей», нагнувшийся над чем‑то, мгновенно развернулся на выбежавшего Николая в полуприседе, уставив на него из‑под локтя автоматный ствол, и тут же отвернулся обратно.
Всё теоретическое военное образование недавнего студента ограничивалось усечённым курсом НВП в школе, вполне серьёзно преподававшейся организацией и тактикой медслужбы ВМФ в университете – и тем, чему успели научить его оба деда, прошедших три войны на двоих. Николай не понимал, почему спецназовцы в данную секунду не сидят, к примеру, на заборе, стреляя по тому, кто продолжает непонятно куда постреливать там, снаружи. Через секунду он понял, что «Гиви» говорит не просто себе под нос, а в выносную гарнитуру рации, а ещё через секунду осознал, что только что видел, как тот ломился вниз по склону, и удивился так, что это перебило даже страх. То ли он обознался в сумерках, то ли «москвич» умел перемещаться с такой скоростью, что даже сравнение ей трудно оказалось подыскать. Скорее всего обознался, конечно.
«Гиви» закончил наговаривать что‑то своё в микрофон, и после серии неуловимо быстрых движений над ящиком рации, та перекочевала с земли на спину радиста.
– Ты что, Сапковского начитался? Зачем тебе штык? Бросив короткий взгляд на автомат в руках Николая, «Гиви» не то чтобы разозлился, спросил довольно грубо, уже начиная движение в сторону дома и устраивая своё собственное оружие поудобнее. Двигался он быстро – но, во всяком случае, не сорвался с места.
– Как выяснилось, стреляю плохо, – ответил Николай, уже на ходу пристраиваясь за спецназовцами и твердо решив не отставать. – А штык – он и в Африке штык, этому меня хотя бы как‑то учили…
Казалось, что ответ его никому уже не был нужен, потому что оба спецназовца, вообще прекратив обращать на него какое‑либо внимание, обменялись парой непонятых слов и, резко ускорив движение, броском пересекли открытое в сторону забора со стороны села пространство между задней стеной дома и очередным сараем. Николай, до которого не дошла произнесённая Вадимом уже про себя фраза о том, что удлиняющий оружие и цепляющийся за всё подряд штык может только мешать, последовал за ними, отстав лишь на секунду.
Ребята уже бежали назад, к дому – в порядке, обратном тому, какой имели при выходе из него несколько минут назад. Не нужно было быть умелым физиономистом, чтобы понять, что они крайне напуганы – освещения для этого уже вполне хватало.
– В дом! – скомандовал набежавшему на него спецназовцу «Гиви», и тот, развернувшись, начал организовывать остальных – так индюшка собирает свой выводок. Не так уж их много и было, всего девять человек, да и держались они по двое и по трое, так что много времени это не заняло. Через несколько секунд двор уже опустел, только на веранде слышался топот ног. Такой же топот уже раздавался везде вокруг: слева, справа и спереди, перемежаемый квохтаньем напуганных выстрелами и суматохой кур и шумом множества голосов там, за забором. Снизу, где остался Сергей, больше не стреляли, и Николай не знал, что об этом думать, хорошо это или плохо.
Собственно, внизу у реки стрелять сейчас было больше не в кого. Четвёрка вооруженных автоматами сообразительных мужчин, пытавшаяся пройти по тому же оврагу, что и группа, дабы перекрыть ей путь отступления, наткнулась на точный и беспощадный огонь с просто смешной для снайпера дистанции – и полегла вся. Вадим с самого начала винил себя за то, что дом не удалось взять без шума, что привело к осложняющейся на глазах ситуации, но как раз в этом он был не прав. На самом деле в этот раз группу засекли ещё на подходе, и только то, что её цель невозможно было определить, плюс быстрота и решительность проведённого в доме захвата, не позволили местному отряду самообороны организовать засаду по всем правилам. Но, во всяком случае, способные держать оружие селяне начали с разных сторон стекаться в сторону весьма теперь точно определённого микромаршрута движения группы уже через минуты после того, как за забором одного из домов послышались выстрелы, а потом и женские крики. То, что именно в этом доме содержались давно признанные законной собственностью села русские строители, знали дочти все, и явное стремление какой‑то отмороженной команды бойцов федеральной армии их оттуда добыть было встречено с искренним возмущением. Гораздо меньшее число людей знало о том, что в подвале этого же дома находится и новое приобретение старосты – привезённая ему офицером шариатской безопасности в обмен на какие‑то услуги русская шлюшка, служащая приманкой для своего богатого папаши. Русский уже знал о судьбе дочки и был готов привезти деньги, которых, даже после получения офицером, тем, кто стоял над ним и самим Усамом, их законных процентов, хватило бы на закупку в Пакистане двух‑трёх переносных зенитно‑ракетных комплексов. Шлюшку всё равно не собирались отпускать живой, а поскольку давать пропадать молодому телу было просто глупо, то Усам счёл возможным разрешить и так уже много чем ему обязанному смотрителю зиндана и своему достаточно близкому товарищу с красивым и мужественным именем Ильберд использовать её последние недели так, как тому захочется.
Какая‑то рано проснувшаяся и выглянувшая из соседней комнаты женщина стала причиной не полностью заглушенного выстрела в узком коридоре, и именно Ильберд, несмотря на свой объёмистый живот и весело проведённое ночью время, оказался тем «шустряком», который, сначала ещё просто почувствовав что‑то неладное, а потом услышав работу ПСС (пистолет специальный самозарядный, калибр 7,62 мм; применяется как малошумное оружие.) за дверью, успел добраться до оружия и даже дать из окна несколько неприцельных выстрелов в сторону быстрого и сложного движения теней во дворе. Пуля в голову из распахнувшейся двери явилась для него тем, что в современном русском сленге уже принято называть «панадолом», то есть кардинальным средством успокоения, но грохот его собственного пистолета успел разбудить соседей.
Если бы федералы пришли на броне, прикрытые с воздуха боевыми вертолётами, готовые жечь и сносить дома артиллерийским огнём – село покорилось бы, неспособное на серьёзное сопротивление. Но русских явно было немного, всего несколько человек, и то, что они, осознавая свою слабость и глупость, до сих пор молча сидели за глухим забором, распаляло сельчан всё больше и больше. Среди мужчин села было не слишком много тех, кто успел повоевать как в первую, так и во вторую войны, и при этом вернуться домой – но многие, даже не имея непосредственного боевого опыта, вполне умели обращаться с оружием и не желали упускать случая проявить своё бесстрашие в той ситуации, когда риска явно почти нет. Всё больше и больше мужчин собиралось у дома Ильберда, властно стуча в ворота прикладами автоматов, выкрикивая указания друг другу и с воодушевлением носящимся вокруг подросткам. Толпа понемногу растравляла себя тем оскорблением, которое неверные собаки нанесли им, явившись в их село без разрешения и по‑воровски забравшись в дом уважаемого человека.
Шум и движение вокруг дома наверняка должны были отвлечь всё внимание пришельцев – и те из жителей Биноя, кто понимал, кто именно из русских военных может прийти в их село ночью без спроса, пользовались имеющимися минутами, чтобы достать и приготовить хорошо упрятанное тяжёлое вооружение, связаться с контролирующим село полевым командиром и получить от него первичные инструкции, и начать выдвигаться к дому в полной готовности к настоящему, серьёзному бою. С момента, когда запыхавшийся мальчишка сообщил Турпалу о том, что десяток федералов быстро выдвигается к центру села по каменистому руслу реки, сделать тот успел немало, но всего сделанного он не мог всё же считать достаточным. Какие бы лозунги ни заучивались молодыми чеченцами под диктовку местных и иностранных инструкторов, бывалые бойцы знали, на что способен русский спецназ, и не собирались пренебрегать ни малейшей возможностью хотя бы немного улучшить свои шансы.
Турпал и Анзор, считающие друг друга ровней и сейчас спешно набивавшие карманы разгрузок боеприпасами, полагали большинство своих односельчан не годными в бою с русским спецназом ни на что иное, кроме как сослужить самую примитивную роль – отвлечь противника шумом, стрельбой, криками и даже собственной смертью. Дав возможность настоящим бойцам победить тогда, когда они сумеют найти для этого момент… В глубине души оба были рады, что им не представилось возможности пойти с теми четырьмя, которые, торопясь и радуясь своей хитрости, собирались зайти в тыл вскарабкавшимся вверх, в село, русским. Их смерть, ещё мало кому в селе известная, послужила Турпалу и Анзору хорошим предупреждением. Теперь вокруг них, во дворе большого дома Турпала, начали собираться те, кто мог быть полезен не криком, а умением воевать. Умалт, Эльбрус, Ильяс, Канта, второй Канта, ещё человек шесть – все со своим оружием, злые и решительные. К моменту, когда они собирались идти со двора, прибежал давно посланный к старосте второй сын Турпала и растерянно сообщил, что самого уважаемого Усама нет, дверь в его комнату открыта настежь, а многочисленные родственники до сих пор считают, что он среди других у дома Ильберда – хотя его там точно нет, он уже проверил как следует.
Это было очень странно. То ли захватившая дом Ильберда группа была не единственной в селе, то ли… Так и не придя ни к какому определённому выводу, Турпал начал выдвигать свою команду в сторону возможного пути отхода русских, решив про себя быть ещё более осторожным. Если эти русские не совсем идиоты, то с такой цепляющейся за ноги нагрузкой, которой станут освобождённые пленники, на реку они больше не сунутся. Пришли по ней – это одно, но при попытке уйти тем же путём, уже будучи обнаруженными, русские рискуют превратить бой в тупое состязание количества работающих по цели автоматных стволов, шансов выиграть в котором у них нет никаких. То, что враги прошли в село так чисто и уверенно, воспользовавшись ходом, о котором и не каждый‑то взрослый мужчина в Биное знал, было странно. Ещё более странным было то, что направились они прямым ходом в дом, где сейчас содержались рабы и русская соплячка, стоящая нескольких ПЗРК, способных на недели и месяцы до предела осложнить действия русской авиации.
Может быть, они пришли за ней? Это многое объясняет – но не объясняет то, что уверенная направленность их движения сочетается с глупостью во всём остальном. Ладно, сейчас русские отсиживаются в доме и какое‑то время даже могут в нём успешно продержаться, по этому поводу иллюзий у Турпала не было. Есть ли у них вторая группа? Ждут ли они помощи со стороны, то есть обычной деблокирующей колонны бронетехники, которая уже выдвигается в сторону Биноя? На то, чтобы организовать засаду на путях её возможного подхода, у самого Турпала не имелось достаточно сил, а рассчитывать на отдавшего указание «наказать русских собак за наглость» «бригадного генерала», не способного даже укусить ближайший гарнизон, было просто смешно. К тому же, если рискнуть превратить быструю и чёткую операцию по ликвидации небольшой группы русского спецназа во что‑то слишком серьёзное, то свалить всё, как это принято, на «залётных, и ушедших обратно в горы боевиков» уже не удастся. Подтянув действительно крупные силы, русские перебьют всех крикунов, сожгут село – и только потом будут отчитываться перед своим командованием на самом верху, перед Москвой, перед прогрессивной общественностью и всем цивилизованным миром. Слишком потом. Допустить это было нельзя.
Уже двигаясь быстрыми широкими шагами по пустой улице, почти светлой от лучей поднимающегося за хребтом солнца, Турпал на ходу докручивал ту мысль, что точила его быстро соображающий мозг, пока он думал обо всём другом. Даже если русские пришли за девчонкой, без рабов они не уйдут. Понятно, что если они на такое решатся и вытащат купившему кого‑то в Москве папаше его, познавшую радости взрослой жизни, дочку, то вернувшись за остальными, как бы быстро это не случилось, тех в живых они уже не найдут. Получается, что русские не могут ни уйти, ни остаться.
Мысль эта была настолько неожиданной и красивой, что Турпал даже остановился, поражённый её простотой. Анзор остановился тоже, не поняв, в чём дело. При всех достоинствах Анзора как опытного и умелого бойца, Турпал считал его не слишком‑то сообразительным, но обижать недомолвками не хотел и попытался, снова уже на ходу, в нескольких словах объяснить свою неожиданную догадку. Тот, однако, покачал головой и несколько секунд жевал губами, пытаясь сформулировать собственную точку зрения.
– Хамид…
Это оказалось единственное слово, которое он сумел с глубокомысленным видом произнести, но и его Турпалу хватило, чтобы, не теряя внешне уверенного вида, погрузиться в задумчивость.
Да, это было возможно. Более того, это могло многое объяснить. Пропавший вместе с двумя затихшими и покорными вроде бы рабами одиночка, давно не интересовавшийся почти ничем, кроме одномоментных удовольствий вроде травки, был чужаком в этом селе, но годами заставлял относиться к себе как к человеку, ни на что не претендующему и способному безропотно выполнять несложные приказы. Его исчезновение вместе с абхазцем, давно пытавшимся соблазнить кого‑нибудь немалыми даже по местным меркам деньгами, а также с одним из русских, было воспринято почти философски – деньги есть деньги, а человек слаб. Сведения об исчезнувших были переданы кому надо, если бы Хамид появился на виду даже через годы, то его заставили бы расплатиться, но произошедшее далее было воспринято даже с некоторым страхом – такого от него никак не ожидали. Несмотря на то, что оставшимся русским в воспитательных целях со смехом рассказали, что обоих бежавших догнали и отрезали им головы, ставшие за несколько последующих дней известными подробности их побега вызвали растерянность почти у всех.
Хамид, как получалось, не только отпустил их и ушёл вместе с ними, но ещё и активно помогал беглецам как минимум сутки – остановив и захватив для них машину, водителя которой он убил, то ли не желая делиться деньгами, то ли просто по необходимости. Более того, при встрече с патрулём исламского батальона «Чабворз» он отстреливался и сумел помочь русскому и абхазцу уйти. Пусть не попал ни в кого, но факт есть факт. Это было очень странно, более того, для денег, сколько бы ему их ни обещали, это было слишком. Первой логичной мыслью было то, что у Хамида возникла с кем‑то кровная месть, и именно это заставляет его поступать так, как он никогда бы не поступил в своём обычном, отупевшем и равнодушном состоянии. Тщательный сбор информации ни к чему не привёл. В самом селе и его окрестностях ни сам Хамид, ни Хамиду никто ничего не был должен – да и не случалось в последние дни ничего особо выдающегося, способного так серьёзно на него повлиять. Но теперь… Если вдобавок ко всему русских в село привёл именно Хамид, то так ли он туп и прост, как привыкли думать они все, в том числе и сам Тур‑пал? То, что ему поверил русский спецназ, сунувшийся в село, даже не озаботившись оставить до рассвета пару‑тройку лишних часов, характеризовало его, в таком случае, очень серьёзно. Хамид – как русский агент? Глупость, если вспоминать саму его тупую рожу – и вполне возможный вариант, если принимать во внимание только факты. Всё это было очень странно и очень непросто, но цепочка получалась вроде бы вполне логичная…
Отучившийся четыре года в самом Грозном, Турпал считал себя обладателем достаточно богатого воображения, чтобы принять даже самые странные факты – если они были логичными и не противоречили его основанному на своём и чужом опыте мировоззрению. Хамид – чужак, из тейпа, который в этой местности не имел ни силы, ни положения. Возможно, его на самом деле не устраивал тот статус среди других, который он имел. Возможно, они недооценили, проглядели его способность действовать решительно и активно. Достаточно ли этого, чтобы заставить его привести русских в село? Или дело опять‑таки не в этом? Турпал имел представление о том, как может выглядеть хорошая легенда хорошего разведчика – но вот в такое, в Хамида на роли затаившегося и выжидающего годы русского шпиона поверить было бы совсем сложно. Такого не стоили ни рабы, ни русская шлюха.
Уже почти рассвело, и даже со двора, почти закрытого растопыренными в небо ветками гигантского тутовника, было прекрасно видно окружающее. Слышно, впрочем, было тоже хорошо. Рановато снявший свитер и теперь дрожащий от холода Николай понятия не имел, сколько на самом деле прошло времени с того момента, как в селе начались крики и беготня – очень уж большими рывками двигалось восприятие им времени, то в одну, то в другую сторону. Но тише явно не становилось. Несколько последних минут недоучившиися студент провёл на корточках под одним из подоконников того же самого дома, внимательно разглядывая глухой бело‑серый забор и ожидая, что вот‑вот через него, в стиле татаро‑монгольских завоевателей полезут полные энтузиазма местные жители. Чем занимаются сейчас «москвичи», он понятия не имел – более того, мысли об этом уползли куда‑то совсем далеко, не вызывая уже никакого беспокойства. Надо было снова рассчитывать только на себя. Ребята, однако, никуда не делись, и что можно предпринять с таким безнадёжным грузом за спиной, Николай не знал.
Это не было апатией в правильном смысле этого слова, – он был достаточно собран и готов к тем событиям, которые могут начаться вокруг него. Но собственное равнодушие было интересным. Страх никуда не исчез, но теперь он существовал как бы сам по себе. Ощущать это было странно. Фатализм? Чёрт его знает… Неважно. Главное, что не подходило слово «безнадёжность» – по причине того, что оно никак не сочеталось с весом и содержанием трёх полных автоматных рожков, одного примкнутого и двух в подсумке. Девяносто патронов. И штык, отмыкать который он так и не стал.

Шестнадцать

«Тупоьрси» – это по‑чеченски «типичный русский». Хорошее слово. Чеченский язык вообще по‑своему красив. К сожалению, это было плохим подспорьем в его изучении: за последние годы слишком многие офицеры спецназа, освоив чеченский вслед за двумя‑тремя другими языками, остались в этой земле навсегда. «Туп‑эпсар» – это «штабной офицер», «тъема‑аьзни» – «женщина‑боевик», «берке‑ма» – «вертолёт», «йоккхатоп» – «артиллерийское орудие», «минатоп» – соответственно, «миномёт». Будем надеяться, что у местных жителей его нет. Равно как и «гиратопа» – то есть гранатомёта. В последнее Вадим, впрочем, почти не верил: отечественный РПГ – вещь в партизанской войне незаменимая, и без него вряд ли здесь обойдётся.
Командир группы оторвался от изучения покрытого кустами пространства, образованного изгибом кончавшегося почти вплотную к обрыву забора, и поглядел на минутную и секундную стрелки часов. Ещё полторы минуты. Ребята были уже готовы – те, кто оставался рядом. Пять минут назад двое уползли вдоль того же обрыва вперёд и в сторону и сейчас должны были выбирать позицию позади той толпы, что разогревает себя за забором. В доме не оставалось уже никого – как не было никого и у противоположного края двора, и внизу, на бывшей позиции Сергея. Оттуда в любую секунду мог кто‑нибудь полезть, но тот, кто на это способен, наверняка будет весьма осторожен, поэтому как минимум полторы минуты они еще проживут.
Бойцов было слишком мало для создания нормальных, обязательных постов охранения, разнесённых в стороны, но выбора не оставалось. Не студентов же под это дело оставлять… У местных на подобное хватило и ума, и людей, – и двое таких умных уже лежали, медленно остывая, метрах в пяти, если смотреть влево. Снять их удалось без звука, а времени с того момента прошло совсем ещё немного. Хоть в чём‑то повезло.
Вадим посмотрел назад, через плечо. Все на месте. Забор вокруг усадьбы был сооружен в виде чуть перекошенной буквы «П», но её «ножки» не совсем доходили до того места, где рельеф уходил вниз, к речному руслу. В торце одной из таких «ножек» они сейчас и сидели – а поскольку те, кто должен был занимать эту позицию вместо них, уже не способны были поднять никакого шума, то не знал об этом сейчас никто.
Ещё полминуты. Сергей слева, Антон справа, студенты сзади. Ещё двадцать секунд. Пора. Плавным, мягким движением стайера, Вадим оттолкнулся от земли и рывком бросил тело вперед, в бег. Остальные последовали за ним без всякой паузы, мгновенно и молча. Через секунды они бежали уже все – слитно прыгая и топоча, как нарастающий вал воды по реке. Ветки метались вокруг, короткими рывками пытаясь разодрать прочную ткань «Горки», закрывающую кожу. Не надо было оборачиваться, чтобы представить, как несущиеся студенты на бегу уворачиваются сейчас от хлещущих веток, пытаясь заставить себя не вскрикивать от боли в обдираемой коже и стараясь удержать равновесие при всех прыжках через ямы, колдобины и петляющие под ногами корни.
Вперёд. Ещё пятнадцать метров. Впереди светлеет – кусты с каждым прыжком становятся всё более редкими, а потом обрываются сразу. Невдалеке справа слышна стрельба – ушедшие ребята отвлекают на себя огнём тех, кто ещё минуту назад размахивал автоматами и колотил себя в грудь перед воротами, собираясь с духом для атаки. Ещё быстрее. Рывок, вытягивающий сухожилия мышц ног в одну ноющую ноту. Канава. Грунтовая дорога, серая от пыли. Прямо посреди неё расцветает первый пулевой фонтанчик.
За последний день Николай набегался так, что этого хватило бы на забитый эфиопскими марафонцами пьедестал почёта каких‑нибудь Олимпийских игр. Когда «Гиви», не отводивший последнюю минуту глаз от своих часов, рванулся вперёд, за ним, как и договаривались, побежали все. Несясь через кусты лошадиными прыжками, Николай почему‑то не отрываясь смотрел на плывущий в трёх метрах впереди автомат в руках москвича. Тот мчался рваным бегом, прыгая и шарахаясь в разные стороны, но автомат именно плыл, почти не меняя своего положения.
Сзади и с боков топотали и дышали, задыхаясь, буквально в шаге позади Шура с Ирой тащили за собой девчонку из Гусь‑Хрустального – с такой скоростью и целеустремлённостью, что дистанция до развернувшихся в короткую цепь спецназовцев даже не менялась. Глаза у них были… Не дай бог такое увидеть… Игорь пёр как танк в двух метрах справа, даже не затрудняясь обегать отдельные кусты, а проламываясь прямо сквозь них. В руке у него был топор – прихватил откуда‑то из дома. Увидеть всё это заняло секунду, и Николай снова наддал, раздирая воздух выставленным вперёд штыком, выписывающим восьмёрки на уровне его глаз.
Кто‑то заорал, собственное глухое, не успевшее ещё охрипнуть дыхание прервалось, и кусты вдруг кончились. Не успев подумать вообще ничего, Николай перепрыгнул через кювет на дорогу и, сделав ещё несколько прыжков, остановился, непонимающе глядя на бегущих навстречу кричащих людей. До них было метров тридцать, и стреляли, кажется, почти все. Потом люди начали падать. Единственной оформленной мыслью, задержавшейся в мозгу студента, застывшего среди раздирающих воздух пуль на мгновение, достаточное для того, чтобы быть осознанной, было то, что он наконец‑то окончательно сошёл с ума. Вокруг выло и грохотало выстрелами, спереди рвануло несколько гранат от подствольников. Так и не понимая происходящего, он посмотрел на спецназовцев, «Гиви» и радиста, вдруг оказавшихся сзади, с другой стороны от него, – но не разглядел почти ничего, кроме плюющихся огнём автоматных стволов в их руках.
Стволы ходили влево и вправо, размечая пространство пунктиром коротких, почти слитных очередей, и только тогда, странным и сюрреалистическим «проколом» осознав происходящее, он начал поднимать свой собственный автомат. И тут же, опять каким‑то рывком, всё вдруг кончилось. Это было настолько ненатурально, что мысль о собственном безумии показалась Николаю даже какой‑то успокаивающей. Только что, когда он стоял, как дурак, оцепенев, посреди дороги, на них набегало человек двадцать, – и буквально через одну или две секунды – никого, кроме десятка неподвижных тел. Открыв рот, Николай снова обернулся к «москвичам». Те стояли точно так же застыв, как и он сам, напряжённо вглядываясь в пространство за его спиной. Сзади Николаю отвесили мощнейший, с оттягом, пинок – и только это, что называется, «наконец‑то» включило его в происходящее.
Все снова куда‑то бежали, сзади кто‑то выл и орал, но теперь по сторонам мелькали не кусты, а заборы. Только уже на бегу, выталкивая себя ногами вперёд, бывший бригадир «Спарты», казавшейся сейчас далёкой и ненастоящей картинкой из прошлого, начал понимать произошедшее. Он даже не успел передвинуть предохранитель. Бегать с оружием на боевом взводе можно только если оно поставлено на предохранитель, тем более бегать так, как сейчас – но растеряться до такой степени было страшно. Среди мешанины чувств, плещущихся в голове, пронизываемых ярчайшими картинами проносящихся мимо деталей, и в первую очередь – мотающейся в разные стороны дорогой, чего только не было, но стыда так и не появилось. То ли потому, что произошедшее было настолько ирреально, что не дошло, на самом деле, до сознания полностью, то ли от переполнения другими ощущениями. Секунды – и десяток не шевелящихся тел. Невероятно. За прошедшую ночь весь навеянный стандартными стереотипами пиетет к «тому самому, настоящему» спецназу куда‑то выветрился из мозгов бывшего недавно впечатлительным гуманитарием Николая под тяжестью бега и груза. Но после произошедшего он ощутил в себе способность поверить во что угодно, в любой газетный бред. Эти бойцы действительно были настоящими.
– Вправо! – сорванным, сиплым голосом скомандовал «Гиви», и они все синхронно повернули за командиром, почти не растянувшись, как стая. Николай, зная, каких сил стоит сказанное на бегу слово, ощутил тёплый толчок в сердце – будто кто‑то погладил рукой.
За прыгающим забором мелькнуло чьё‑то перекошенное лицо, бегущий почти рядом снайпер, не останавливаясь ни на секунду, проводил его плавным движением ствола, и лицо исчезло, будто провалилось за штакетник. Быстрее. Ещё быстрее. Сзади послышался стон, через секунду Николай нашёл в себе силы обернуться, коротким разворотом ноющей уже до крика шеи послав взгляд влево, к ядру бегущей группы. Ирочку рвало на ходу, она мотала головой и от этого брызги летели во все стороны, но на лице у девушки было такое выражение, что стало ясно – бежать она не прекратит даже если её начнёт и диарреить. Сложно было представить раньше, что фигуристая и умная хохотушка способна мчаться столько времени сквозь стрельбу и смерть, не снижая темпа бега и не пытаясь даже выпустить руку тащимой за собой девчонки‑рабыни, чтобы вытереть потёки рвоты с подбородка. Страха в её глазах не было ни на грош. Можно позавидовать.
Село уже почти кончилось, ровные ряды разнотипных заборов как‑то разом ухнули за спины, и хотя дома вокруг стояли достаточно плотно, но это была уже окраина.
– Сюда! – опять скомандовал командир «москвичей», бегущий на острие толпы, как‑то самопроизвольно построившейся в подобие ромба. Помнивший расположение домов Николай чуть не взвыл, потому что это было неправильным – здесь, в лабиринте мелких проулков, легко можно было застрять. Но навстречу им из пространства между двумя одноэтажными домами выскочили сразу две пригнувшиеся фигуры в сером. Как ни прыгало всё перед глазами, но в этот раз Николай среагировал мгновенно, кувыркнувшись вправо и освобождая директрису стрельбы бегущим за ним и направляя свой собственный ствол в сторону затормозивших силуэтов. То, что сквозь шум в ушах к нему пробился дикий вопль в несколько голосов: «Свои!», и более того, то, что он успел дойти до отупевшего сознания, было очень и очень большим везением – лишние полсекунды, из‑за которых он не успел открыть огонь, были потрачены на ещё одно движение – дотронуться до предохранителя. Испугаться того, что чуть было не произошло, Николай просто не успел, да и не смог по‑настоящему. Поднявшись на ноги и даже не взглянув на запульсировавшие под тканью набухающими ссадинами колени, он снова побежал вперёд, за развернувшимися в короткий двойной фронт спецназовцами, старясь растянутым рывком занять своё отвоёванное место в строю.
Получив обратно сразу двух своих бойцов целыми и невредимыми, Вадим наконец‑то смог выделить отчаянно нужные стволы в головное и тыловое охранение. Если бы у него было ещё хотя бы несколько людей, хотя бы еще пара… В таком жутком, почти безнадёжном цейтноте он не бывал очень и очень давно. Да, студенты пока держатся выше всяких похвал, но по всем признакам сдавать они начнут уже вот‑вот, и тогда выбора не останется совсем. Без студентов он выскочил бы из села напрямик, отослав снайпера с прикрывающим стрелком не на отвлечение нохчей, а вперёд ‑перехватить седловину, по которой можно быстро уйти через холм, а уж там – у кого ноги длиннее. Но с десятью сопляками такой номер не пройдёт, через пятнадцать минут их обтекут с флангов и задавят огнём. Прижмут к земле, подтянут хотя бы пару единиц тяжёлого оружия – и всё, конец. Выживших не будет.
До ставшего после поворота ситуации точкой невозвращения Т‑образного перекрёстка, отмеченного каким‑то деревянным сараем, оставалось несколько сотен метров. Перед каждой операцией всеми ими наизусть заучивались карты любой степени достоверности и давности из покрывающих будущий участок работы и его окрестности. Удачно сложившееся сочетание случайно обнаруженной туристической карты ещё советских времён и вовремя проведённой аэрофотосъёмки позволило разработать хороший вариант маршрута отхода – в сторону, прямо противоположную той, откуда они пришли. Причем маршрут, придуманный независимо от «проводника» и не завязанный на него, – что еще вчера тоже считалось немаловажным.
Теперь же опустевшая шашлычная, к которой когда‑то стремились оголодавшие туристы, была важна для них и как репер, и как символ – очередная, которая уже по счёту на пути, точка отсчёта. Если их догонят или хотя бы просто начнут доставать огнём, то надо будет возвращаться в стоящий прямо наискосок от бывшей шашлычной крайний дом села, судя по всему, кирпичный – этого по результатам фотосъёмки определить не удалось, но он был слишком высок для саманно‑глиняного. Дом должен был оказаться крепким, а кроме того, выходил окнами сразу на две дороги. В нём можно какое‑то время продержаться с лучшими шансами, чем в том доме, откуда они ушли. А пока есть работающее радио, из него можно навести на проклятый гадюшник бомбово‑штурмовой удар. Если повезёт. Если три раза поклявшееся офицерской честью московское начальство не продаст их в очередной раз – то ли немедленно после их ухода, то ли в самый последний момент решив, что риск услышать от Президента и оккупировавшей страну своры либерастов слова о «недопустимости обострения» и «немыслимости прямого применения военной силы против собственного народа» будет гораздо важнее, чем гибель какой‑то там группы спецразведки и каких‑то там студентов…
Есть и второй вариант. Если они успевают проскочить перекрёсток, то ещё метров через пятьсот выбираются за недлинный, но крутой отрог холма, который будет трудно обойти сверху и за которым их будет ещё труднее взять в лоб, не рискуя положить половину бойцов села. Там можно будет попытаться уцелеть. Если морская пехота, уже который час бегущая к ним через холмы, не опоздает или опоздает ненамного, то их шансы резко повысятся. В рейд из состава ДШБ вышли почти тридцать человек. Сколько нужно оставить для охраны и эвакуации вынутого из села «бобра», о ценности которого моряки понятия не имеют, придется решать их командиру – но этого человека Вадим знал и его решения вполне мог предугадать. Майор‑разведчик, при всех его профессиональных недостатках, был настоящим русским солдатом, во всех лучших смыслах этого избитого и затасканного до потёртостей выражения. Умелый, надёжный, с нюхом сыскной овчарки и с руками по локоть в крови тех, кто становился на пути его подразделения. Если он сумеет привести им на помощь десять или даже двенадцать своих солдат – группа выкарабкается. Или хотя бы кто‑то из нее. Хотя бы до следующего раза. Или пусть хотя бы уцелеют пацаны с несчастными девчонками. Хоть кто‑то. Пожалуйста…
Следуя за вырвавшимся вперёд дозорным, группа из полутора десятков человек проломилась через жидкий осинник и ворвалась в русло ручья, петляющего в тени деревьев. Разбрызгивая воду и на ходу черпая ее ладонями, они промчались по ручью всего метров двадцать, потом он начинал делать такую крутую петлю, что нужно было выбираться на другой берег.
– Подождите!
Ира с девчонкой наконец‑то упали, обе вместе. От топота бегущих ног и плеска воды шум стоял как в тоннеле метро, но их услышали и подхватили – и бегущие следом, и вернувшиеся. – Брось топор! – попросил Николай Игоря – задыхающийся, мокрый и потный с головы до ног, и снаружи и изнутри кокона камуфляжной куртки. – Брось, легче же будет! Помогай!
Они ухватили уже поднявшихся девочек за руки и поволокли вперёд – каждый свою. На просьбу Игорь так и не ответил, хотя ответ напрашивался. Вряд ли грубыми словами можно было здесь кого‑то обидеть, просто берёг силы.
Дорога открылась неожиданно – сразу по верхней кромке подъёма, заросшей чахлыми кустиками непонятного происхождения. Когда Игорь с Николаем и тащимыми в дополнение к собственному бегу девушками, задыхаясь, выбрались наверх, обогнавшие их студенты и бойцы уже подбегали к смутно чернеющей слева коробке сарая. Дожидался отставших только «Трюмо» – да ещё один «москвич», рыча, брал подъём огромными скачками, приотстав лишь на метр.
– Давай! – это короткое слово Николай буквально выплюнул в маску, вместе с вязкой, вонючей слюной, скопившейся на разбухшем и жестком языке. Слишком долго всё это длилось, слишком много пришлось этой ночью бегать, пусть даже как‑то подготовленному, но не слишком, в общем, сильному человеку. Уже на первых после подъёма метрах, даже выпустив выдернувшую руку Иру, Николай осознал, что силы кончились совсем и сразу. Поэтому мысль о том, что можно остаться здесь и героически прикрыть огнём отход остальных, неожиданно показалась ему такой соблазнительной, что даже захотелось высказать её вслух. Разумеется, его усталость не волновала ни тех, кто продолжал бежать вперёд, ни тех, кто мог догонять их всех сзади. Ещё одно «разумеется» было в том, что очередной навеянный кинофильмами штамп был для него слишком, через край, напыщен, а значит, правильным быть не мог. Страх исчез совсем, ушёл, спрятавшись под жгутами пляшущей в сосудах крови, но слишком поздно – сил для того, чтобы как‑то это равнодушно осознанное ощущение использовать, уже не осталось. На очередные десятки метров хватило сложного смешанного чувства, состоящего из злости и гордости. Потом, слишком быстро, захотелось просто упасть, и осталась одна гордость.
У сарая, когда‑то зелёного, а теперь буро‑чёрного от разъедаемой дождями краски их, слава богу, дождались. Очередное «Вперёд», очередные сотни метров. Пыль с грунтовки, поднимаемая бегущими. Ноги вдруг заплелись, и в эту самую пыль Николай повалился лицом. На этот раз ухватили и подняли его, потом, через какие‑то секунды, ещё одного упавшего и уже не хотевшего подниматься. Сзади дробно и серьёзно застучало – недалеко, но приглушённо. Оказывается, они уже прошли изгиб дороги и от села растянувшуюся, подгоняемую спасителями толпу бывших рабов теперь отделяла негустая цепочка пушистых тутовых деревьев, высаженных вдоль придорожных канав. Роскошь.
Задыхаясь хрипом, закатывая глаза, Николай ещё наддал, стараясь удержаться хотя бы в хвосте растянутого бегом строя. Четыре месяца назад он выиграл университетское первенство в беге на три километра. На восьми он давил мужчин с большим отрывом, но пара девиц‑камээсов делала его без больших проблем, так уж совпало. Сколько стандартных для ориентаторов восьмикилометровых дистанций было пройдено галопом за эту сумасшедшую ночь, он даже не представлял – но зато очень хорошо понимал того гоплита‑грека, который умер, пробежав в полном доспехе, с копьём и щитом, первый в мире, названный потом в честь него, марафон… Этого безымянного мужика, вырвавшегося с заваленного окровавленными телами поля, оставившего позади заглушающий крики умирающих многоголосый, не сдерживаемый ничем, вопль победителей, Николай обнял бы сейчас как брата. После такого можно умереть…
Темп. Ещё темп. Каждый метр, лёгший под подошвы бегущих, стоит месяца жизни для тех, кто останется жив. Скоро это определится. Вы спрашивали, почему спецназовцы почти не курят? Вот именно поэтому… «Диверсант должен стрелять, как ковбой, и бегать, как его лошадь». Такое говорили про десант, такое они и сами говорят про себя. По крайней мере, самого Вадима готовили в одном и том же училище с офицерами ВДВ – и те, и другие считались элитой. Что от них осталось теперь, что осталось от их веры в свою нужность?… «Голубые береты», гордые молодые ребята, знающие, что им предстоит ответить на принятый пограничниками первый удар рванувшихся в глубь рассыпающейся, шатающейся страны китайских дивизий или бронированного катка НАТО, прослоенного бригадами и батальонами дорвавшихся до щенячьего счастья лимитрофов. Тех самых «братьев‑славян», давно снёсших памятники «кровавым русским оккупантам» над заполненными тысячами строчек плитами братских могил лёгших за их свободу русских, украинских, татарских, белорусских, узбекских солдат… Стремящихся урвать свою долю, когда наконец‑то опять придёт их черёд… Почему это понимает так мало людей? Почему сытые, наглые, довольные люди, вдруг заполнившие наши улицы, смотрят на нас, на наши погоны и кокарды с орлами с презрением и брезгливостью? Почему с презрением и брезгливостью смотрят на нас наши собственные генералы, в жизни не бывавшие под огнём, никогда не видавшие, как выглядит то мгновение, когда пуля вырывает клок мяса из спины человека, идущего в атаку рядом с тобой? Кто в этом виноват?
Вадим видел, что им осталось недолго, – как видел и то, чего не понимали ещё окончательно выдыхающиеся, сжигающие в беге последние крохи энергии студенты. Их понемногу доставали. Пока даже не огнём, автоматчик позади уже не мог стрелять прицельно. Он просто лупил длинными очередями в том направлении, куда они ушли, – не слишком заботясь о цене патронов, привлекая к себе внимание и ориентируя остальных, уже растягивающих по сторонам крылья отдельных групп и пар. Теперь в село уже не вернуться, точка принятия решения осталась позади навсегда. Остались метры и минуты, пусть даже тысячи метров и десятки минут.
Сколько ещё продержатся дети? В здешних горах те модели раций, в которые можно говорить на бегу, бесполезны, а развернуть сейчас большую, которая достанет или прямо до морпехов или до их связи на точке, уже невозможно. И это при том, что спецназ ГРУ может позволить себе вообще любую технику – на десять, пятнадцать, двадцать лет более современную, чем могут иметь нормальные армейцы.
Мир вокруг колыхался и смазывался, и на бегу Вадим нервно ощупал оружие рукой. Надёжнейший «Калашников» с подствольником, который он, как командир группы, мог, наверное, и не брать. Для штурма автобуса или вертолёта, для работы в помещении Вадим предпочёл бы не слишком ещё частый даже в спецназе двухкилограммовый «Бизон‑2», не похожий вообще ни на что. Если место, где поработали «Бизоном», посещает судебный эксперт, он начинает биться головой о стену в попытках понять, откуда там взялись двадцать человек с пистолетами Макарова. Как пистолет‑пулемёт для неглубокой ниши спецопераций, то есть при надлежащем уходе, «Бизон‑2», творение Калашникова‑младшего, пока не имеет себе равных. Но вот в поле… Слишком деликатная механика для такого количества песка и пыли, для дождя и текущего по рукам пота. Если он откажет, то с пистолетом много не навоюешь. Как хорошо, что Калашников‑старший ещё жив…
Ещё сто пятьдесят или двести метров. Бегущий впереди стрелок, с «редким» в их группе и вообще поколении именем Сергей и не менее редким прозвищем «Хохол», вдруг останавливается. Затем он, пригнувшись, взбегает метра на три вверх по склону – и распрямляется, делая в их сторону несложную серию жестов. Во‑первых, непосредственной опасности нет, во‑вторых, их никто не встречает. Вадиму хочется выплюнуть скопившийся во рту металлический вкус – но слюна, как и вода, кончилась уже давно.
Отрог холма вытянутым травяным языком проплыл слева. Услышав команду «Гиви», сначала Сергей с Антоном, а потом и все остальные упали на землю, тут же начав расползаться в стороны. Добежавший со всеми остальными Николай попытался упасть на землю там же, но его ещё хватило на то, чтобы понять жесты командира и отбежать метров на десять, рухнув за какое‑то укрытие, образованное складкой местности. К этому моменту лежали уже почти все. «Трюмо» опять начал разворачивать рацию и крутить головой, потом чуть ли не на четвереньках взобрался на пару метров вверх по внутреннему, защищённому склону. Командир «москвичей» отдал какую‑то команду добежавшему первым спецназовцу и полез вслед за радистом. Было видно, что спецназовец поднялся, согнувшись и держа руки на коленях, постоял в этой позе несколько ударов сердца, а потом снова сорвался с места. Николая поразило, что автомат в руке бойца плавно плыл над землей, а ноги при беге он выбрасывал как спринтер – и это после всех уже пройденных дистанций.
Проводив бегущего взглядом, он снова упал лицом в кочку, не пытаясь даже повернуться поудобнее. Боль в вывернутой шее сейчас стоила гораздо меньше, чем счастье, испытываемое от полной неподвижности. Прижатая к жухлой траве диафрагма пыталась трепыхаться, но устал он слишком сильно, чтобы заботиться ещё и о ней. Надо было, наверное, посмотреть вокруг, и если «москвичи» начали окапываться, то стоило заняться тем же самым… Ох… Мысль о том, что окоп в чистом поле – глупость, выглядела слишком соблазнительно, чтобы отбрасывать её сразу, и некоторое время Николай любовался тем, как она переливается и блестит. Потом он всё же приподнял голову и огляделся.
Первым, что ему удалось заметить, была удивительная сцена в трёх метрах впереди: «Гиви» нежно прочищет снайперу Сергею глаз косметической салфеткой. Челюсть у привыкшего, кажется, уже ко всему Николая на секунду отвисла на ноющих мышцах и тут же подобралась назад.
– Лучше? – тихо произнес старший «москвич», и снайпер, промаргиваясь, кивнул. Уф… Ну да, конечно. Если чистых носовых платков нет, а руки по локоть в сантиметровой корке пыли и грязи, можно вылизать соринку и языком, но раз москвичи такие запасливые, то ничего лучше здесь и не придумать. Песчинка или мелкая мошка в глазу, да ещё у снайпера, в таком положении, как у них, стоит очень дорого.
«Гиви» заметил взгляд Николая и улыбнулся. Все вокруг были заняты: смотрели назад – если это были спецназовцы, или вперёд, как упали, если это его студенты. Оттуда, спереди, нарастал топот. Рельеф с той стороны чуть понижался, и сначала показался только столб пыли, и уже потом появились бегущие к ним люди – свои, славяне, в камуфляже и с оружием. Лежащий сбоку Второй Шура буквально всхлипнул. Глаза у бегущих были вытаращены, лица превратились в серые маски, изборождённые дорожками текущего пота, выглядящими почти как индейские татуировки. Их много. Гремя снаряжением, прибежавшие упали вокруг и тут же начали сложное передвижение по‑пластунски, одновременно расползаясь в разные стороны. Кто‑то из «москвичей» – наверняка сам «Гиви» – отдавал распоряжения короткими резкими фразами, но смысла их Николай просто не понял. Потом он увидел то, что прибежавшие принесли с собой и теперь пристраивали по одним им понятным принципам, направляя в сторону уже скрытого в низине села. Вид по крайней мере двух пулемётов, водруженных на шкафоподобных мужиков в чуть более тёмном, чем у самих спецназовцев, камуфляже вызвал у недоаттестованного лейтенанта запаса медслужбы ВМС что‑то похожее на психический оргазм. Судя по тем лицам, которые он увидел вокруг, его ощущения разделяли все без исключения, и воздух начал буквально искриться от счастья.
– Морпехи? – спросил Николай быстро проползающего мимо парня помоложе других, и когда тот на ходу сделал утвердительный жест бровями (оказывается, такое тоже бывает), пополз за ним, выталкивая перед собой автомат.
Добравшись за минуту или полторы до какой‑то понятной ему точки в пределах проборождённой водой десятисантиметровой канавки у противоположного края грунтовой дороги, по которой они прибежали, морской пехотинец, облизывая губы и не переставая тяжело дышать, начал расчищать перед собой пространство, короткими движениями кистей отбрасывая в стороны мелкие камешки и веточки. Ползущий Николай отстал от него всё же не намного и начал делать то же самое, устроившись рядом. Судя по всему, моряк принял его, грязного и вонючего, в насквозь пропотевшем камуфляже, за одного из спецназовцев. Устроив свой автомат поудобнее, он сунул Николаю руку:
– Ларик.
– Колян.
Тот кивнул, имя его устроило, а ругаться на слишком близко, вопреки правилам, расположившегося бойца он не стал – по возрасту Николай вполне тянул как минимум на лейтенанта. На самом морпехе знаков различия не было, но он Николаю показался всё же не офицером. «Ларик». Странное имя или даже прозвище для парня, обычно так зовут девушек лет до двадцати. Впрочем, в австралийских диалектизмах встречается слово «ларрикин», то есть молодой хулиган. Физиономически это подходило, так что надо будет потом спросить.
– На двести метров! – передали сбоку не слишком громкими, но отчётливыми словами, отправленными по изломанной цепи лежащих.
– На двести метров! – так же приглушённо и разборчиво передал влево Ларик. Оказывается, слева от них еще кто‑то был.
Николай вытянул голову вперёд и чуть не застонал. С той стороны, где оставалось село, к ним такой же цепью, по самой дороге, а также слева и справа от неё в несколько рядов бежали люди. Человек по крайней мере сорок – и бежали умело, явно в хорошем темпе. Сжав зубы, Николай попробовал выставить прицельную планку на те же указанные двести метров – но она, как оказалось, заросла грязью. Ладно, плевать.
Ларик обернулся и подмигнул. Лицо у него неожиданно оказалось наполненным эмоциями, и по крайней мере внешне главенствовала среди них чуть ли не радость.
– Сейчас мы их, а?
Он отвернулся к своему автомату, даже не дожидаясь ответа, и Николай вжался в землю и закрыл глаза, чтобы не давить на собственные нервы открывшейся картиной. Что
будет дальше, он просто не представлял. Но с закрытыми глазами неожиданно оказалось ещё хуже, и после нескольких попыток выбрать то, что меньше всего действовало на психику, он просто перестал фокусировать взгляд на бегущих, тупо дожидаясь команды. Двести метров – слишком много для того, чтобы уложить всех бегущих к ним сразу – да это, наверное, было невозможно в любом случае. Думать, почему «Гиви» и командир морских пехотинцев выбрали именно эту дистанцию, он не смог – просто потому, что ни одна формулировка не задерживалась в голове дольше, чем на секунду, и поэтому просто ждал.
Дальнейшее неожиданно оказалось простым. В тот момент, когда бегущие казались Николаю уже не в двухстах метрах, а максимум в шестидесяти, последовала короткая и резкая команда, вслед за которой все одновременно открыли огонь. Пулемёты рявкнули, выпустив из себя отрыжку длинных очередей, стук автоматов на мгновение заглушил всё и тут же смолк, а к бегущим пронеслось полу дюжины гранат из подствольников, блеснув перед цепью хлопками разрывов, и тут же стало значительно тише. По сторонам было слышно звучное, возбуждённое дыхание – и как минимум половина его принадлежала самому Николаю, прижавшемуся к земле в попытках подставить минимум себя, родного, на «приёмный» конец суматошной стрельбы впереди. То, как быстро расходуются боеприпасы, он теперь знал, поэтому даже когда было можно, добавил в огневую производительность коллектива лишь две или три самых микроскопических очереди. Попал ли он в кого‑нибудь, Николай очень сильно сомневался, но на душе стало чуточку легче. Каких‑то последних остатков юмора хватило ему, чтобы сказать самому себе, что здоровый коллективизм – это основа психологии человека, успевшего застать расцвет пионерской организации.
Рухнув на землю и постреляв несколько минут вверх и в их сторону, прибежавшие от села люди начали потихоньку отползать назад, достаточно умело пользуясь естественными укрытиями и имеющимися в наличии складками местности. По ним непрерывно долбили негустыми, по два‑четыре выстрела, залпами подствольников – и небрежно, как Николаю почему‑то показалось, постреливали одиночными. Поднимавшиеся среди изредка мелькающих тёмных тел пылевые столбики и вспухающие то тут, то там разрывы были неожиданно хорошо заметны даже на таком расстоянии.
Через какие‑то минуты залёгшие не выдержали и группами по нескольку человек начали сначала пятиться на четвереньках, а потом поднялись и бросились бежать почти в полный рост, и тогда поперёк толпы бегущих снова начали справа‑налево и обратно ходить пулемётные очереди, подкреплённые одиночными выстрелами «Калашниковых» и отчётливыми сухими щелчками снайперских винтовок. Николай не знал, сколько всё это длилось, и, не стреляя уже сам, наблюдал, как короткими рывками, непрерывно теряя людей, какая‑то часть бегущих сумела выдернуть себя из‑под огня и пропала из виду. Вслед тем, кому удалось уйти, прозвучала ещё пара сравнительно длинных пулемётных и автоматных очередей – но это кто‑то, скорее всего, просто достреливал магазины.
Выждав ещё с полминуты, «Гиви» и командир группы морских пехотинцев поднялись на ноги, и вскоре все уже снова бежали.
Сложно сказать, сколько всё это заняло времени, – скорее всего, минут около десяти. Давно отнятые в пользу какого‑то местного пацана, часы на руке недавнего раба взяться сами по себе ниоткуда не могли, и Николаю оставалось полагаться только на собственные ощущения. Теперь бежать стало немного легче – но это, к сожалению, длилось очень недолго. Проскочив по той же дороге ещё около пары километров, «Гиви» дождался, пока растянувшийся строй соберётся плотнее, и повёл их вверх.
Метров через пятьсот непрерывного пологого подъёма жёлтая клокастая трава под ногами начала сменяться на кусты, располагавшиеся всё плотнее, потом из них полезли и деревья. Хотя холм, вершину которого уже не было видно за тёмными кронами, они в этот раз брали не в лоб, подъём постепенно замедлился, и Николаю показалось, что «Гиви» занервничал. Два с лишним километра быстро съели всё, что успело накопиться в мышцах за время короткого отдыха, и непрерывное, подстёгиваемое всё более резкими командами ускорение за какие‑то минуты снова вымотало его самого и большинство спасенных пленников. Страшно представить, какой темп движения предложили бы моряки, не беги они сами по этим чёртовым холмам целые часы до того, но и имеющегося хватало на всех.
Склон впереди чуть очистился – то ли от сдувающего деревья ветра, даже сейчас стегавшего задубелую и стянутую обезвоживанием кожу, то ли от того, что сосны здесь сменились ободранными лиственницами, и на мгновение в просвете меж деревьями мелькнул гребень холма. Когда бегущие широкой цепью моряки и спецназовцы, оторвавшиеся от основной массы рвущих на подъёме жилы студентов уже метров на двадцать, чуть изменили направление движения на более пологое, это ещё успело принести секундную радость от срезанных из‑за отставания метров. Последующее, как это обычно и случалось в последние дни, оказалось для Николая страшным и неожиданным. Мчась среди своих, он увидел, как скользящие среди стволов фигуры начали исчезать из виду, падая на землю – и, сообразив, что происходит, сбил с ног двух бегущих рядом ребят, повалившись вместе с ними за какой‑то валун, выставив перед собой ствол автомата и накрыв предохранитель подрагивающими пальцами. Повернув голову, он успел ещё увидеть, как отставшие от него на подъёме ребята падают и расползаются в стороны, повинуясь отчаянным жестам нескольких видных со спины моряков, и через несколько секунд нарушаемая до этого только собственным топотом и хрипом тишина схлопнулась, сменившись на одновременный крик десятков людей и стрельбу, жутким, барабанным щёлканьем раздирающую ветки вокруг.
Подавляя в себе желание вскочить и что‑то делать, Николай ждал, и достаточно быстро оглушающая стрельба в двух‑трёх десятках метров впереди начала затихать. Автомат в руках, конечно, сам по себе наводил на мысль, что просто так лежать не нужно, но на собственное умение стрелять недоучившийся медик полагался теперь настолько слабо, что ему хватило ума выждать ещё немного. Остальные ребята последовали его примеру.
Знакомый звук рванувшей где‑то слева гранаты от подствольника и тут же – нескольких длинных, на полмагазина, автоматных очередей заставил Николая сначала изо всех сил вжаться в землю, а потом приподнять голову. Метрах в двадцати от него на нескольких залегших на склоне холма «москвичей» и морских пехотинцев, стреляя, набегала беспорядочная цепь смутно знакомых людей в тёмно‑зелёном камуфляже, сгорбленных от бега и тяжести висящих на плечах разгрузок. Уже вскочив на ноги, Николай увидел, как вырвавшийся вперёд бородач, размахнувшись на бегу, жутким ударом сшиб поднявшегося на колено парня, пытающегося присоединить магазин к своему автомату, и тут же кто‑то другой, метров с пяти выстрелив в упавшего, сам встал на одно колено, широко обводя стволом пространство перед собой и опустошая магазин в длинной, на несколько полных секунд, очереди. Воздух выл и гудел от криков и стрельбы, кто‑то попал ещё в одного бегущего, и тот опрокинулся назад, крича и пытаясь зажать рукой невидимую рану.
Мгновение Николай стоял в том же оцепенении, что и в прошлый раз, но теперь все то, что копилось в нём долгие недели, рванулось наружу одной багровой, застилающей глаза волной, чуть не сбив его с ног. Из глотки недавнего раба выплеснуло дикий, перемешанный с воем вопль, и он кинулся вперёд, выставив перед собой увенчанный отточенным штыком автоматный ствол, давя на спуск и не переставая кричать что‑то бессвязное, не имеющее никакого смысла. Каждый удар крепко зашнурованных ботинок об летящую полосу земли выталкивал Николая ещё на метр вперёд, и с каждым таким ударом его всё глубже захлёстывало в то, что ринулось из подсознания ненормальным, сияющим и искрящимся фоном к лежащему впереди. Десятки поколений русских воинов, проведших свою линию до его молодого тела, вырвались из каких‑то глубин, и их чувства, вместе с шипящим потоком кровяных телец хлынули из мельчайших пор лабиринта костного мозга, напитывая кровью мышцы. Сжимающая винтовку рука порт‑артуровского пехотинца, молча ждущего японской атаки на дне залитой водой и кровью траншеи; кисть кавалергардского унтера, заносящая холодный метровый клинок над перекошенным лицом прикрывшегося от удара австрийского фенриха; разодранное пулей плечо лейтенанта‑сапёра, рваными движениями ножниц ломающего нити проволоки под струями прижавшего вляпавшуюся разведгруппу к нейтралке пулемётного огня, – всё это теперь было им. С рёвом и воплем Николай вонзился в водоворот мельтешащих, топчущихся и ломающих друг друга людей, отведя автомат назад для максимального разгона штыка. Кто‑то выстрелил в него почти в упор, и веер пуль обжёг периферийное зрение, но он даже не остановился, перепрыгнув через падающее тело и продолжая двигаться в хаосе режущих, бьющих и стреляющих. В глазах мелькнуло недоумевающее, почти детское изумление на лице оказавшегося рядом парня, оседающего под ноги бородача, вся одежда которого, казалось, состояла из одних карманов. Морпех, пытающийся выдернуть окровавленными пальцами из тела странное, мешающее, чужое, глядел снизу вверх, уже падая, но ещё не понимая произошедшее, и Николай перепрыгнул через него, тоже выстрелив куда‑то в пространство перед собой и с лязгом скрестив сухо ударившее по связкам оружие с автоматом уже развернувшегося к нему Анзора.
– Анзор!!! – прокричал он в чёрное лицо, и этим криком, оскаленными зубами в глаза как‑то сбил, оттолкнул его. Ничем иначе нельзя было объяснить то, что мощный, перетянутый витыми жилами боец вдруг споткнулся в движении и автомат его отлетел в развернувшихся руках.
Без промедления Анзор крутанулся на месте, нанося удар сбоку‑снизу, и в этот раз Николай сам едва ушёл от выпада, вытянувшись вверх и пропустив дугообразное движение матового острия мимо своего тела. С лязгом и стуком их автоматы снова столкнулись, и поднятое колено чеченца чувствительно ударило ему в бедро, затем Николай снова нанёс удар. Всё это длилось секунду, очередной его выпад был отбит вниз с такой же силой, с какой наносился, и его развернуло и повело вбок. Анзору не хватило сантиметров, чтобы дотянуться штыком до натянувшихся в жгут шейных мышц и сосудов, когда Николай, крутанувшись полупируэтом, марионеткой на вертикальных нитях, правая рука – правая нога, ударил его в незащищённый, открывшийся бок.
Чеченец почти бесшумно, с хрипом «гакнул», пытаясь сдёрнуться с уходящего всё глубже в тело лезвия, но бывший раб, что‑то воя на своём языке, всё давил и давил клинком, одновременно разворачивая его в сторону и приподнимая вверх, на цыпочки. Уже запрокидывая белеющее лицо, Анзор непослушными руками попытался удержать свой куда‑то валящийся из рук автомат и развернуть стволом к противнику, когда его отпустило и тут же почти уронило на истоптанную землю. Одним длинным, хищным движением выдернув штык из опустившегося на четвереньки врага, Николай переступил ногами и вонзил лезвие в его шею. Хлынувший наконец‑то поток чёрной, блестящей крови фонтаном ударил из раны, которую раскрыло весом падающего уже совсем безвольно тела, залив руки наклонившегося в выпаде считавшегося недавно рабом русского парня, и почти тут же иссяк. Тело Анзора с громким, оглушающим стуком ударилось о землю, сразу пропитывая её на сантиметры вглубь горячим и солёным.
Выдернув штык и разогнувшись, Николай дико огляделся, но к этому времени всё вокруг уже кончилось – рукопашный бой вообще обычно весьма скоротечен. Господи… Сотрясаясь от непонятной дрожи, он ухватывал окружающее отдельными фрагментами, даже не собирающимися складываться в цельную мозаику. Оказавшийся всего метрах в пяти за спиной Игорь зажимает рукой со всё ещё стиснутым в ней топорищем другую, по которой обильно течёт кровь из длинного пореза. Кровь вокруг. Под ногами – раскинувшее руки тело, грудная клетка вскрыта сверху донизу. Вам когда‑нибудь приходилось видеть рубленую рану груди, нанесённую топором? Не приходилось? Вам повезло…
Несколько выстрелов рядом, одиночных или короткими, в два‑три патрона, очередями – морские пехотинцы быстро добивали раненых. Кусты и отдельные деревья на склоне холма не давали осмотреть всё, и несовпадающие просветы в них накладывались друг на друга как рябь на воде. Спецназовец, имя которого Николай забыл, лежащий на земле, пытающийся приподняться, шевелит губами, водя зачем‑то руками перед лицом. Чёрный от крови капюшон куртки вскрыт и висит сбоку лохмами, сквозь дыру видны мокрые волосы. Не поднявшись, боец повалился обратно, снова начал плавать руками. Непонятно откуда взявшийся Груздь сидит на земле, хватая воздух ртом, лицо бледное. Крови не видно – то ли ногой ударили, то ли прикладом. Ещё тела. Ещё. Морской пехотинец лет тридцати, с выражением жуткой, смертельной опустошенности на лице, пошатываясь, проходит между деревьями, пинает ногой неподвижное тело, приподнимает бессильно свисающий с руки автомат и стреляет в лежащего. В стороне кто‑то с надрывом блюёт – белорусы называют такое «драть козла». Кто‑то стонет.
Придя наконец до какой‑то степени в себя, Николай извернувшись и выступив из лужи, липкими пальцами выдрал из нагрудного кармана индивидуальный пакет и шагнул к Игорю. Тот поднял лицо и выпустил топор из руки под ноги, зажав протекающую сквозь пальцы рану ещё сильнее. Освободив свою правую руку от перекинутого на спину автомата, Николай начал раздирать оболочку пакета ещё на ходу. Игоря явно шатало, но сесть ему в голову не пришло. Он только моргал, когда с него содрали и откинули в сторону свернувшийся в жгут рукав – располосованный, пропитанный ярко пахнущей кровью. Десмургия – царица полей после окончания боя… Первую настоящую повязку Николай наложил восемь лет назад, а от вида свежей раны его не тошнило вообще никогда.
Спецназовцы и морские пехотинцы стремились покинуть заваленное телами место как можно быстрее, но десять минут ему и остальным дали, иначе было просто нельзя. Обе группы отделались сравнительно легко – если это можно было так назвать и если считать только тех, для кого всё уже кончилось совсем. Сломанные руки и рёбра, принявшие вражеские удары. Полдюжины рваных и резаных ран. Гемоторакс у закатывающего глаза молодого старшины – штыковое ранение в самый нижний, острый край лёгкого. Касательные, лохмотьями мышц и сухожилий, и сквозные огнестрельные раны конечностей: нарвавшаяся часть банды всё‑таки успела открыть огонь. Выбитые скользящим ударом разорвавшего щёку приклада зубы, хорошо ещё, что без перелома челюстей. Человек шесть придётся тащить волоком или нести, включая бойца, контуженного ударом чудом прошедшей касательно и не сломавшей шею пули. Кровь вокруг. Ни одного убитого у своих, слава богу. Десять раз слава. Господи, спасибо тебе за всё… Я живой. Я убил его, а сам – живой. Спасибо тебе, Господи…
К моменту, когда сводная группа, на время стянувшая раненых в центр, под круговую защиту стволов и разнесённые на полсотни метров посты, двинулась дальше, настроение у её командира не то что бы повысилось, это сказать было нельзя – скорее, вернулось почти к норме. Один из покалеченных смог идти сам, держа обе сломанные, спасшие его руки в самодельных шинах, прибинтованных к груди. Пять тяжёлых – это уже не шесть. Шесть человек – это была бы почти треть от обеих групп, вместе взятых. И ведь они ещё были чуть ли не в большинстве… Кажется… Будь обошедших их нохчей на шесть‑семь человек побольше, неизвестно ещё, сумели бы они завершить бой с таким успехом, или за него пришлось бы безвозвратно платить жизнями. Львиную долю результата принесли морские пехотинцы, но их и было больше, а ограниченная видимость снизила результативность огня спецназа. Нохчи просто обалдели, связываться с русской морской пехотой в рукопашной – глупость, граничащая с безумием, каким бы крутым ты себя не считал – а эти, оставшиеся позади мужики‑бородачи, без всякого сомнения, были крутыми. То ли их командир оказался идиотом, то ли у них не было командира, то ли просто не оказалось иного выбора, кроме как принять (да какое там принять, – навязать!) ближний бой, устроив фланговый охват в тот момент, когда русские увязли в огневом контакте с основной частью банды. Хотя и это тоже можно расценивать как везение. Ещё одна минута, и чеченцы сумели бы встретить группу организованным огнём, положив половину отряда или хотя бы передовое охранение за первые три‑четыре секунды, когда плотность огня максимальна, а бегущие в полный рост бойцы представляют собой отличную мишень. Впрочем, по уставам, в определённых условиях слабейшей стороне может быть выгоден и встречный, и ближний бой. Но как же он страшен…
Тело делало всё само. Выстрелы и удары внезапно появившихся со всех сторон врагов не достигали цели, а полный магазин «Калашникова» и выработанная годами тренировок и войн способность стремительно и сложно передвигаться, не прекращая стрельбы, позволила Вадиму быстро освободить пространство вокруг себя. Кому‑то повезло меньше, кому‑то больше, а кому и совсем не повезло. Вадим даже сумел выдавить на лицо усмешку, вспомнив старый учебник тактики. Вводной фразой в нём стояло: «Основная задача штаба стрелкового батальона в бою заключается в своевременном обеспечении личного состава планом…». Курсантов это ужасно смешило, особенно пришедших после Афгана или с южных рубежей. Если эти ребята, оставшиеся лежать позади, были обеспечены «планом» или его местными аналогами настолько хорошо, что пошли в бой обкуренными… Ну ладно, у чеченцев не выдержали нервы ждать на гребне – или, скорее всего, они просто гнали себя навстречу, ожидая русских далеко внизу, и цепью стекли с холма прямо на спецназовцев и морпехов, вовремя залёгших. Кто их знает, почему они сглупили и не выслали вперёд головное охранение? Неужели были настолько уверены в себе?… Бесшумками в спины и из всех стволов – в лицо, на уничтожение, с двух десятков метров… А вторые, умелые, которые так не вовремя устроили фланговый охват и только чудом вшестером или всемером не уложили половину его ребят и моряков… Как хорошо, что их было мало… Теперь они двигались уже вниз по склону, петляя между соснами, засыпающими землю сырыми чёрными иглами. Вадим искоса поглядывал назад: студенты идут дружно и угрюмо, по двое или по трое тащат на себе раненых – на плечах или на носилках из пары крепких палок, просунутых в рукава сложенных в два слоя рубах. Некоторые идут голыми по пояс, наискосок перетянув грудь брезентовыми или кожаными ремнями чужого оружия. Пара человек перевязаны, один перебирает ногами вися на плече другого – сломанные рёбра. Господи, ребята рванули в рукопашную, помогать… Зачем, неужели они не справились бы сами? Дети… Без оружия, голыми руками по двое и по трое рвали за горло, давили глаза, будучи сбитыми на землю – хватали за ноги… Крестовый поход детей… Сюрреализм, почти по Воннегуту. Сам Вадим был моложе их на пять лет, когда убил своего первого врага, но он‑то был совсем другим! Чудо, что ни одного из ребят не убили, а ведь это было так близко и так быстро, что никто не мог бы ничего успеть. Божий промысел… Но не струсил ни один, ни один не остался позади… Солдаты, идущие в атаку с криком «мама!». В злобе, в ужасе – но бегущие, не останавливаясь, навстречу вращающейся, топчущей друг друга, рычащей воронке штыкового боя, размахивая подобранными под ногами сучьями и камнями… А ведь студент говорил, что среди них были сломанные рабством. Вот он идёт, тащит на себе аж три автомата, освобождая руки уже его собственным ребятам, лицо красное от натуги, смотрит вверх. Что он там увидел? Глаза, как у Катсусиро (Юный самурай, персонаж фильма Куросавы «Семь самураев»), рыдающего и валящегося в пузырящуюся от дождя грязь, на колени, после одержанной победы в бойне, после первого зарубленного врага… Этот не рыдает. Шепчет губами. Ни один не струсил… Мать пресвятая, неужели у этой страны есть надежда?
До площадки эвакуации группы шли ещё час, уже тихо и почти спокойно. Ближе в этом направлении подходящей площадки уже не было, а после всего случившегося обходить село для экономии времени с другой стороны мог только сильно и окончательно контуженный случившимся маньяк. Gefechtskehrtwendung – отрыв от противника, выход из боя. Он бывает и такой: чуть более быстрым шагом, чем обычно. Бежать у них возможности уже не было, поэтому люди Вадима, веером рассыпавшиеся по постепенно лысеющему леску вокруг стянутого в кабаний строй ядра, изображали хотя бы внешнее спокойствие.
Может быть, особой нужды в скорости на ближайшее время и не имелось, но передвигаться по вражеской территории не бегом, а размеренным скорым маршем было настолько странно, что это вызывало дрожь. Судя по всему они перемололи основной местный отряд из настоящих бойцов – на каждого из которых, как обычно, пришлось по несколько крикунов, оставшихся позади. Два с лишним десятка настоящих, опытных, умелых зверей. На какое‑то время в этих краях станет потише…
Тем, оставшимся сзади, должно было хватить урока, полученного ещё в самом селе – к этому часу у местных уже вполне должно было хватить времени, чтобы пересчитать тела, которые там остались. Четверо у реки – на счету Сергея и его оптики, часовой и двое у дома – бесшумками, пять или шесть убитых плюс несколько раненых на переходе от дома в бег, тремя «калашами». У холма, после счастливого обнимания с морпехами – неизвестно, и никогда не будет известно сколько, но там было не до счёта, требовалось бить и бить, просто звуков стрельбы эти ребята уже давно не пугаются. Будь лишние пять минут, прибеги морпехи хотя бы чуть‑чуть пораньше, поставь свои МОНки на дистанционный подрыв – не ушёл бы ни один. Да и плевать на это… Молоть живую силу врага должен не спецназ, а артиллерия. Лишь бы на них не навели теперь настоящую строевую часть, вроде «Борза» или «Чабворза», рота которых справится с его бойцами, в их нынешнем состоянии, за полчаса… До вертолётов пятнадцать минут, и они должны успеть… Хотя вертолёты могут пройтись и по своим, такое тоже случалось. Надо развернуть рацию и связаться с самими летунами ещё раз, подтвердить своё местоположение и направление выдвижения, количество людей, индекс согласованной серии опознавательных сигналов.
– Площадка.
Осунувшийся, белый, шатающийся мичман из группы ДШБ возвращается из головного дозора бегом. Почти сорок лет, ему сейчас куда тяжелее, чем другим, – но Сергей послал его, сам оставшись впереди. Выживание группы зависит от того, чтобы каждый с максимальной эффективностью делал то, на что он способен лучше других.
– Спасибо.
– Дошли, а?
– Не сглазь…
Мичман честно сплёвывает три раза через плечо и трусцой убегает вперёд – на случай, если снайперу спецназа потребуется любая его помощь: или ствол, или ноги. На часах почти восемь утра. Осталось десять минут.
Антон разворачивает рацию: лицо спокойное и серое от усталости, на щеке багровеет свежая ссадина, от которой на подбородок тянутся засохшие дорожки размазанных кровяных потёков. Щёлкает тангентой, передаёт микрофон.
Эфир трещит и смеётся разрядами, где‑то выше в горах идёт гроза. Голоса вертолётчиков напряжены, маршрут сложный, и уже не в первый раз по ним стреляют. То, что его ребят, оставшихся в прикрытии морпехов и собственно результат операции эвакуировали с первыми лучами солнца, Вадим знает уже несколько часов. В сумерках, когда им было хуже всего, его вопли о присылке хотя бы пары боевых «Крокодилов» – ходить кругами над селом, давить рёвом винтов на нервы ломящейся в ворота толпы – остались безответными, но не вертолётчиков же за это винить. А нормальных ночных вертолётов в Чечне почти нет… Дожить до утра… До рассвета… В человеческой природе ничего не изменилось за последние шестьдесят лет.
Пять минут.
Лежащие вповалку студенты, переглядываясь, Начинают подниматься, когда моряки и спецназовцы по одному перебегают сквозь прозрачную опушку в сторону здоровенного поля. Похоже, когда‑то здесь что‑то выращивали. Вадим машет рукой, и командир студентов, кивнув, начинает организовывать своих. Раненый капитан‑морпех кричит от боли, когда под его телом прогибаются убогие самодельные носилки, и Николай что‑то успокаивающе и неслышно ему говорит. По примеру остальных бойцов он так и не снял капюшон куртки, и сейчас на лицо парня падают резкие косые тени. Ребята уже держат носилки на весу, дожидаясь, пока на одной ноге, морщась, мимо не проскачет, цепляясь за подставленные плечи, ещё один студент – тот самый, переломанный. Девочка подходит сбоку, наклоняется, целует лежащего капитана в щёку. Вадим отворачивается, вглядываясь в просветы между деревьями. Нет, показалось. Всё тихо. Одна минута. В воздухе мотаются цветные дымы. На поляне уже' собрались все, до опушки больше ста метров. Вертолётов ещё не видно, но в воздухе висит рокочущий стрекот, он же идёт и из переключенной на динамик рации. Морпехи поставили на растяжках у опушки весь запас мин и гранат, который у них был. У них счастливые лица – даже у тех, для которых окружающее затуманено болью. Сегодня они спасли людей.
Из леса раздаётся одиночный, отчётливый выстрел, потом дребезжащий треск «Борза» – популярной местной самоделки. Вертолёты уже почти над головой, прикрывающие транспортники боевые машины закладывают широкий вираж. Кажется, мы снова остались живы.

 Документ 1. Москва.  
 Вырезка из газеты, вложенная в незаклеенный конверт. На полях имеется надпись: «Журналист – идиот. Господи, когда же они поумнеют?»  

«…Огромное облегчение, наверное, испытал сегодня каждый из тех, кто всю последнюю неделю с тревогой вглядывался в заголовки газет, вслушивался в слова, которые напряжённые голоса дикторов произносили в выпусках радио– и телевизионных новостей. Всего сутки прошли с того момента, когда бойцы одного из контртеррористических подразделений Федеральной службы безопасности России покончили с группой, более недели безнаказанно совершающей теракты на территории России. И дело не ограничивалось одним Волгоградом – никто не знал, в каком городе может прозвучать следующий взрыв, и в безопасности не мог чувствовать себя, пожалуй, ни один человек. Как хочется радоваться тому, что всё это уже позади, и как хочется надеяться, что весь этот кошмар был в последний раз…
Как ни странно, но о подробностях развязки этого страшного противостояния до сих пор известно очень немногое. Пресс‑служба ФСБ не балует россиян информацией в том объёме, который мог бы успокоить изголодавшихся по хорошим новостям людей. Неизвестно даже, кто именно покончил с парализовавшими нормальную жизнь города террористами– знаменитая московская «Альфа» или какое‑нибудь другое подразделение спецназа ФСБ из стянутых на юг страны за последнюю неделю. В разговорах с представителями волгоградского РУВД нашему корреспонденту называли группу «Вега»; есть информация, что в готовности усилить или заменить их там, где потребует обстановка, находилась часть курсантов Новосибирского военного института МО РФ, один из факультетов которого традиционно готовит кадры для спецподразделений ГРУ и ФСБ. Нам сложно представить, что именно могло помешать назвать поимённо бойцов, наконец‑то освободивших жителей города и всей страны хотя бы от части той опасности, которая ежеминутно может напомнить о себе. Возможно, на это есть какие‑то особые причины, о которых нам знать «не положено». Но пусть, считая от сегодняшнего дня, это будет самой важной из наших проблем!
Итак, что же известно о случившемся вчера в Волгограде? В шесть часов тридцать минут утра сотрудники ФСБ начали скрытную эвакуацию жильцов верхних этажей подъезда одного из домов по улице 8‑й Воздушной армии, к которому относилась ничем не примечательная двухкомнатная квартира на шестом этаже. Похоже, что основными задачами на этом этапе были быстрота и осторожность: так, закутанных в одеяла, напуганных происходящим людей даже не выпустили из подъезда, а попросили провести несколько часов в квартирах на первом этаже, причём спускаться заставили по лестнице – вероятно, чтобы не привлечь внимание террористов шумом слишком интенсивно работающего в столь ранний час лифта.

Известно, что некоторые жильцы даже не открыли сотрудникам ФСБ дверь – в наше время народ недоверчив, и пока за тонкими стенами не раздались звуки самой настоящей стрельбы, оставшиеся в своих постелях люди считали происходящее в лучшем случае глупой шуткой. В любом случае, немалая часть жильцов была бесшумно переведена в более безопасное место. Опасались, что находящиеся в квартире террористы имеют значительное количество взрывчатых веществ и, осознав безвыходность своего положения, могут взорвать их прямо в доме. Следует признать, что судя по количеству убитых в двух предшествовавших терактах людей и по тому, что было найдено в квартире, подобные опасения оказались более чем обоснованными– и то, что трагедии не произошло, следует отнести исключительно на счёт профессионализма бойцов контртеррористического подразделения.
Ситуацию явно весьма осложняло и то, что квартира находилась на шестом этаже девятиэтажного дома, и проникнуть в неё было нелегко; можно было предположить, что заминированной будет даже входная дверь. Но, судя по всему, московские спецназовцы за неделю дошли до такого же белого каления, как и все волгоградцы, и ждать ещё хотя бы несколько часов они не рискнули. Буквально через пятнадцать минут после начала операции полтора десятка закованных в броню и обвешанных оружием бойцов начали спускаться с крыши здания к окнам квартиры, где по полученным в результате спецоперации ФСБ сведениям находились террористы.
Помимо того, что несколько зданий по улице 8‑й Воздушной армии были «отрублены» от городской телефонной сети, на эти минуты в городе была полностью отключена и сотовая связь, поэтому даже если кто‑то из затаившихся снаружи наблюдателей‑сообщников и пытался предупредить находящихся в квартире о происходящем, это им уже не могло помочь. Выбив оконные стёкла и забросив в комнаты светошумовые гранаты, спецназовцы ворвались внутрь. Почти сразу вслед за этим там началась стрельба. Убившим десятки мирных людей террористам терять было нечего, а страх перед возможным взрывом привёл к тому, что бойцы ФСБ не церемонились, без колебаний открыв огонь по бросившимся к оружию.
Интересно, что в квартире находилось явно больше людей, чем предполагалось до начала операции. Четверо оказавших сопротивление террористов были убиты на месте, ещё один оказался тяжело ранен и сейчас находится в критическом состоянии в реанимационном отделении одной из городских больниц; как сообщили нашему корреспонденту– под усиленной охраной. Ещё один получил ранения средней степени тяжести и к настоящему времени уже доставлен в Москву, где его, несомненно, ждёт.немало интересного. Согласно информации, которая содержится в сообщении, распространённом пресс‑службой Федеральной службы безопасности, трое из четверых убитых в ходе операции террористов были уроженцами Чечни – причём, по крайней мере, один из них легально проживал в Волгограде в течение последних десяти лет. Сведений о национальности и именах остальных пока не даётся.
В квартире, которая, по словам информированных сотрудников ФСБ, служила базой террористов, было обнаружено значительное количество взрывчатых веществ, стрелкового оружия и боеприпасов. «Мы очень вовремя успели,– сказал в своём выступлении по местному радио высокопоставленный сотрудник волгоградского ГУВД.– Практически в любой день и час они могли попытаться произвести очередной взрыв». Хочется только заметить, что если этот • так и не случившийся, к счастью, взрыв назван «очередным», то правоохранители успели всё же не очень «вовремя»…».

 Документ 2. Санкт‑Петербург.  
 Оборванная половина газетного листа, сложенная вчетверо. Вложена в книгу «Нейроциркуляторная дистония в клинической практике» (Маколкин В. И., Аббакумов С. А., Сапожникова А. А. Чебоксары, 1995).  

«…Мы все уже привыкли к тому, что военнослужащие, находящиеся на территории Чечни, не связываются никакими, даже самыми условными рамками и ограничениями, призванными создать хотя бы видимость законности. Но произошедшие несколько дней назад события в очередной раз убедили мировую общественность в том, что российская армия всегда способна удивить своим безумным стремлением к неспровоцированному насилию.
В открытом письме ко всем международным правозащитным организациям и лидерам ведущих мировых держав группа видных отечественных правозащитников призвала оказать немедленное и бескомпромиссное давление на правительство России, не желающее признать право народа Чечни на самоопределение и подстрекающее свою армию к массовым убийствам мирного населения, похищению людей, пыткам и грабежам. В письме содержатся документальные, подтвержденные корреспондентке «Новой Газеты» Алле Политковской десятками свидетелей произошедшего, сведения о кровавой акции устрашения, которую карательные подразделения расквартированного в Чечне российского вооруженного контингента произвели в мирном селе Биной.
По словам многочисленных свидетелей, подкреплённым неоспоримыми фактическими доказательствами случившегося, ворвавшиеся ночью в спящие село пьяные мародёры, в военной форме без знаков различия, открыли огонь в разные стороны, стремясь, видимо, вызвать панику. Огонь вёлся и по выбегающим из своих домов жителям, в том числе женщинам, детям и старикам, в ужасе пытающимся спастись от гибели. Несколько вооружённых старыми гладкоствольными ружьями мужчин и даже подростков, входящих в местный отряд самообороны, попытались урезонить бандитов, стреляя в воздух, но озверевшие от безнаказанности русские «воины‑освободители» открыли по ним прицельный огонь, радостно крича, что «боевики» им «наконец‑то попались».
Попытки сельского старосты Биноя, пожилого и уважаемого односельчанами Усама Гулиева объяснить нападавшим, что в Биное никогда не было никаких боевиков, а само село полностью мирно и лояльно законной власти Чечни, привели только к тому, что он был зверски избит и увезён военными с собой. В настоящее время его местопребывание неизвестно, а попытки выяснить в штабе ближайшей воинской части хотя бы самые общие сведения о том, куда и кем был увезён Усам Гулиев, наткнулись только на прямые оскорбления и угрозы.
Не удалось получить никакой информации о пропавшем и Алле Политковской, уже не первый год приезжающей в Чечню с целью рассказать миру о том, что творится в несчастной стране, заливаемой кровью и засыпаемой пеплом за свою попытку поднять голос против имперских амбиций уже не стесняющейся своей варварской прямолинейности России.
«Мне много угрожают и там, и даже здесь, в Европе,– сказала Алла Политковская, приглашённая для участия в специальной программе Би‑Би‑Си. – Я знаю, что и в Лондоне за мной следят специальные агенты ФСБ, пытающиеся запугать меня, заставить промолчать, но они ничего не добьются».
Среди привезённых нашей корреспонденткой в Лондон фото– и видеоматериалов, показанных в телепередаче Би‑Би‑Си, были леденящие душу кадры, свидетельствующие о кровавой бойне, которую люди в русской военной форме устроили в мирном селе. Испятнанные пулями стены, свежие белые щепки, в которые превращены стволы фруктовых деревьев, лужи крови между растоптанными полевыми цветами, и ряд только что установленных могильных камней– вот цена, которую мирные жители Биноя заплатили за удовольствие, которое получили вконец потерявшие последнее чувство разума вояки, глумясь над несчастными, напуганными людьми.
Авторы открытого письма выражают глубокое возмущение тем, что правительства мировых держав практически ничего не делают для прекращения кровопролития в Чечне, позволяя российской армии упражняться в садизме, воюя с беззащитным мирным населением. В заключение отечественные правозащитники выразили надежду, что хотя бы на этот раз имена преступников в погонах будут названы и они предстанут перед беспристрастным международным судом…»
Иногда мне уже кажется, что на самом деле всё было не так, что я многое просто не понял или понял неправильно. Мы почти не говорим об этом, да и видимся только случайно. Тем, кто не знал, в чём было дело, тому было, в принципе, без разницы. А те из нас, кто пережил это, молчат. Всю историю забыли очень быстро, в итоге оказалось, что она просто мешает людям. Да наверняка она и не одна такая… Мне странно видеть идущих по улицам улыбающихся людей или девочек‑студенток, плачущих от несданного зачёта. Когда я читаю в газетах о Чечне, я пытаюсь напомнить себе, что та жизнь существует вместе с нашей, что всё чудовищное, что происходит на той выжженной и стонущей от боли земле, происходит одновременно с праздниками, концертами, счастьем людей здесь. Я могу кричать – и на это всё равно никто не обратит внимания. А объяснить всё так, чтобы люди поняли, я всё равно не могу. Они не поймут.
Я так и не знаю, куда делся Турпал – самый страшный человек в моей жизни, почему его не было в том бою. Я боюсь встретить его ещё раз. Я никогда больше не видел «Евгения Евгеньевича» и остальных «москвичей». Они все исчезли как‑то сразу – судя по всему, забрав с собой Усама. То, что мне говорили о причинах, по которым он был им нужен, я помню, но не знаю ни того, правда ли это на самом деле, ни того, что из этого в итоге получилось.
Мы вернулись в Петербург в самом начале октября, старшие ребята из штаба «Спарты» почти всё сделали за нас. У тех, кто не хотел проблем в институте, у того их не было, остальные ушли. Ирочка исчезла из города почти сразу. Кто‑то сказал мне, что она забрала документы и уехала одна куда‑то на север. Я так понимаю, что ей было больно глядеть на людей. Могилы у Руслана так и нет, а прийти к его родителям я сумел только один раз. Тело Алексея удалось найти и вывезти – к нашему удивлению, морские пехотинцы восприняли эту просьбу как должное. Мы с Игорем и командиром «Спарты» летели с запаянным гробом в военно‑транспортном самолёте до самого Петербурга, остальных отправили на два или три дня раньше каким‑то кружным путём, через Моздок и Москву. Похоронили его на Волковском, на похоронах декан его курса сказал «трагически погибший». Я часто думаю, каким бы он стал врачом…
Я еду в автобусе, до Шуваловского парка осталось ещё несколько остановок. Кондуктор смотрит в моё лицо и уходит, не потребовав почему‑то денег за проезд. В моих руках лыжи, хорошие пластиковые «Fisher Aircore». Сегодня где‑то минус восемнадцать, в Питере считается, что для лыж это холодновато, но зато в парке будет меньше людей. Кроме того, сегодня вторник. На зачётную неделю я вышел вовремя, а до первого экзамена ещё достаточно далеко, и я успею побыть один. Та девушка, с которой я встречался, сказала, что не может выдержать, что я так много молчу, и я пони‑
маю, что она права. Знаю я и то, что не один такой. Игоря я видел – он совершенно не изменился, он настоящий парень – наверное, лучший из всех нас. Он станет находкой для той женщины, которая будет достаточно умной, чтобы не копаться у него в душе.
Я думаю обо всём этом, когда бегу классическим шагом по промороженной лыжне, мимо заледеневших ёлок. Отросшие волосы под шапкой слиплись от пота, медленно падающий снег лезет в ноздри. Завтра можно попробовать съездить в Комарово или Репино, добраться мимо академических дач через озеро до могилы Ахматовой, это километров десять – или, ещё лучше, пятнадцать. Людей там сейчас не бывает вообще.
Я уже не надеюсь, что стану полностью тем, кем был раньше. Я живу нормальной жизнью, учусь, чтобы стать профессионалом, подрабатываю, чтобы не иметь необходимости брать деньги у родителей. Много бегаю. Я не стал выше ростом, не накачал никакой особенной мускулатуры, но нунчаки в рукаве мне больше не нужны, местная шпана почему‑то перестала замечать меня, когда я бегу ночью по Петровской набережной. Просто бег или бег на лыжах оставляют много времени для себя, для того, чтобы погрести произошедшее с нами под пеплом нормальности уже прошедшего и оставшегося позади. Может быть, это плохо, что я молчу и думаю, вместо того чтобы жить и наслаждаться жизнью как почти все люди вокруг. Я верю, что когда‑нибудь потом это пройдёт.
Но не думать об этом я не могу.
Я надеюсь, никто никогда не узнает мои мысли.
2004 г.